Ученические годы Вильгельма Мейстера - Иоганн Вольфганг Гёте

– Так, значит, этими достойными знаками и словами там только играют! – воскликнул Вильгельм. – Нас вводят торжественно в покой, внушающий нам невольные страх и почтение, потом показывают нам там самые странные явления, дают нам на руки из тамошних шкапов свитки, полные прекрасных таинственных изречений, из которых, конечно, очень немногое нам оказывается понятно, нам открывают даже, что мы до сих пор были еще только учениками, вводят нас в жизнь – и мы все же остаемся не умнее прежнего.

– Да нет ли у вас, кстати, этого пергамента под рукою? – спросил Ярно. – В нем есть много хорошего, потому что ведь и те общие изречения, о которых вы говорите, тоже не с ветру туда попали. Они, конечно, могут, пожалуй, показаться пустыми и темными тому, кто при этом отрешается от всяких указаний своего опыта. Так дайте мне так называемое поучение, если оно у вас захвачено с собою.

– Конечно, захвачено, – отвечал Вильгельм. – Ведь такой талисман следовало бы и не снимать с груди.

– Ну, – сказал Ярно, посмеиваясь, – кто знает, может быть, содержание его и отыщет себе уголок в вашем уме и сердце.

Ярно заглянул в рукопись и пробежал половину ее глазами.

– В этой части, – сказал он, – говорится о развитии художественного чутья, и я об этом предоставляю говорить другим, в другой же части толкуется о жизни, и в этом отношении я уж побольше смыслю.

И вслед затем он стал читать и во время чтения говорил, прибавлял свои примечания, вставлял небольшие рассказцы:

– Склонность юношества ко всякого рода тайнам, церемониям и громким фразам превосходит всякое вероятие и часто служит признаком известной глубины характера. В эти годы является желание, хоть иногда и темное и неопределенное, подвергать себя сильным ощущениям и испытаниям. Юноша, много ожидающий от будущего, думает многое найти в тайне, многое облечь в тайну и многое тайною произвести. Такое же настроение сумел поддержать аббат в одном юном кружке, отчасти по своим принципам, отчасти по привычке и склонности к таинственности, так как он некогда состоял в сношениях с одним обществом, которое исключительно посвящало себя действованию втайне. Мне это могло менее всего нравиться: я был старше всех других. С самой ранней юности я уже все умел различать совершенно ясно и во всем желал только отчетливости и ясности, более всего стремился я узнать свет и людей в их настоящем виде и этим стремлением так успел увлечь всех остальных моих товарищей, что чуть было не придал ложного направления всему нашему развитию. Мы было стали подмечать только промахи и ограниченность окружавших нас людей, а себя принимать за образцовые безукоризненные существа – аббат, однако же, помог нам выпутаться из этого ложного положения и научил нас, что людей не следует наблюдать вовсе, если мы не принимаем участия в их развитии, и что за собою мы можем наблюдать и подсматривать только во время деятельности. Он посоветовал нам держаться по-прежнему первоначальных форм общества – вот почему в наших собраниях и осталось нечто узаконенное. Были ясно видны следы первых мистических влияний на общее устройство, впоследствии как бы символически ему придан был вид мастерства, которое мало-помалу поднялось на степень искусства. Отсюда-тο и получили свое начало прозвища «учеников», «подмастерий» и «мастеров». Мы на все хотели смотреть своими собственными глазами и составить себе собственный архив нашего знания света, отсюда-то и произошли те многочисленные признания, из которых одни были написаны вами лично, другие же, по нашему внушению, разными лицами, и уж из них-то впоследствии составлены были нами известные вам «Годы ученья». Не всем людям важно заботиться о своем развитии – многие желают только иметь собрание домашних средств к благосостоянию, рецептов к обогащению и ко всякого рода благополучию. Все подобные люди, которые не искали возможности быть самостоятельными, бывали или удерживаемы, или устраняемы нами посредством всевозможных мистификаций и проделок. Мы, по обычаю своему, освобождали от опеки только тех, которые способны были горячо чувствовать и ясно сознавать то, к чему они рождены, и которые уже достаточно приобрели опыта для того, чтобы продолжать свой жизненный путь легко и радостно.

– Ну, так со мною-то вы уж, кажется, чересчур поспешили, – заметил Вильгельм. – Ведь я, право, с той самой минуты, когда, по вашему мнению, окончились мои годы ученья, решительно не понимаю, чего я хочу, и не сознаю, что я делаю.

– Мы без всякой вины с нашей стороны попали в эту путаницу, ну да счастье еще поможет нам из нее выбраться. А между тем послушайте-ка, что я вам скажу: тот, в ком есть что развивать, впоследствии начинает понимать и себя, и свет. Очень мало встречается между людьми таких, которые и наделены смыслом, и в то же время способны действовать. Смысл расширяет, но ослабляет, действие оживляет, но в то же время и ограничивает…

– Сделайте одолжение, – прервал его Вильгельм, – не читайте мне ничего более из этих мудреных слов! Фразы эти и без того уже достаточно сбивали меня с толку.

– Ну так я удовольствуюсь рассказом, – сказал Ярно, до половины свертывая свиток и лишь изредка в него заглядывая. – Что касается собственно меня, то я был менее всего полезен обществу и людям. Я плохой учитель: я просто видеть не могу, как кто-нибудь делает неловкие попытки, заблудившемуся мне тотчас хочется подать голос, хотя бы это был лунатик, который подвергается опасности, будучи внезапно выведен на надлежащую дорогу, сломать себе шею. Из-за этого с аббатом у нас постоянные выходили ссоры, и тот утверждает, что заблуждение может быть исправлено только при помощи блуждания. Вот и из-за вас мы тоже не раз спорили. Он к вам почувствовал особенное расположение, ну а привлечь в такой степени на себя его внимание – это что-нибудь да значит. Что же касается меня, то вы уж, конечно, не можете отвергнуть, что я постоянно говорил вам чистейшую правду, когда только мне случалось с вами встречаться.

– Да, вы не слишком меня щадили, – сказал Вильгельм, – и, по-видимому, не думаете изменять своим убеждениям.

– Да чего тут щадить, – отвечал Ярно, – когда я вижу, что молодой человек с некоторыми весьма недурными задатками избирает совершенно ложное направление в своей деятельности?

– Ну уж извините меня, – сказал Вильгельм, – вот ведь вы доказывали же, что у меня вовсе нет способности к сценическому искусству. Признаюсь вам, что я и совсем отказался от него, однако же никак не могу согласиться с вашим мнением.

– А для меня, – сказал Ярно, – это уж кажется делом решенным, что тот не