Ученические годы Вильгельма Мейстера - Иоганн Вольфганг Гёте

Вильгельм скрыл лицо свое на груди Терезы. Он был так счастлив, что мог выплакаться, что даже и не слышал и не видел, как пришла Наталия, но при звуке ее голоса слезы его еще более усилились.

– Что Бог свел, того я не разлучу, – сказала, улыбаясь, Наталия, – но и соединить вас я тоже не могу, да не могу и похвалить за то, что временные страдания и взаимная склонность заставили вас совершенно забыть о моем брате.

При этих словах Наталии Вильгельм вырвался из объятий Терезы.

– Куда вы это? – воскликнули обе девушки.

– Пустите меня взглянуть на ребенка, убитого мною! – отвечал он. – Несчастия, совершающиеся у нас на глазах, всегда кажутся нам менее значительны, нежели те, в которые вдруг погружает нас наше воображение. Пойдемте взглянуть на успокоившегося ангела! Безмятежное лицо его должно будет сказать нам, что ему теперь хорошо!

Так как подруги не могли удержать взволнованного юношу, то и последовали за ним, но добрый старичок-врач, вышедший навстречу им вместе с хирургом, не дал им подойти к покойнице и сказал:

– Не приближайтесь теперь к этому печальному зрелищу и дозвольте мне придать, насколько позволяет искусство, некоторую долговечность останкам этого странного существа. Я думаю к этому милому созданию применить прекрасное искусство не только бальзамирования тела, но и придания ему как бы живой внешности. Так как я предвидел смерть ее, то уже и сделал все необходимые приготовления, и дело должно мне несомненно удасться при пособии этого помощника. Дайте мне несколько дней сроку и не изъявляйте желания видеть это милое дитя, пока оно не будет перенесено в Залу Прошлого.

У молодого хирурга в руках была опять та же странная, пестрая сумка для инструментов.

– От кого могла ему достаться эта сумка? – спросил Вильгельм старичка-врача.

– Она мне очень хорошо известна, – отвечала Наталия. – Она ему досталась от отца его, который тогда вас перевязывал в лесу.

– О, так я, значит, не ошибся! – воскликнул Вильгельм. – Я с первого взгляда узнал эту пеструю ленту! Уступите мне ее, пожалуйста: она первая навела меня на след моей благодетельницы. Сколько радости и сколько горя способно пережить такое безжизненное существо! Уже скольких страданий физических была эта лента свидетельницей, а все еще нити, составляющие ее, так-таки крепки, как прежде! Сколько смертей видала она около себя, и краски ее все-таки не побледнели, не изменились! Она присутствовала при одном из прекраснейших мгновений моей жизни, когда я лежал на земле раненый и ваш благодетельный образ явился предо мною, в то время как это дитя, с окровавленными волосами, предавалось нежнейшим заботам о сохранении моей жизни, – и вот нам теперь пришлось оплакивать ее преждевременную кончину!

Друзьям не удалось долго побеседовать об этом печальном событии, а Терезе ломать себе голову над угадываньем причины скоропостижной смерти Миньоны: слуга возвестил о прибытии каких-то незнакомцев, которые, когда вошли, оказались весьма хорошо знакомыми людьми. Вошли Лотарио, аббат и Ярно. Наталия пошла навстречу своему брату; между остальными водворилось в ту же минуту молчание.

Тереза, смеясь, сказала Лотарио:

– Вы, верно, не ожидали, что меня здесь найдете. Мне кажется, что мы поступаем не слишком благоразумно, сходясь здесь с вами в настоящую минуту, но во всяком случае я очень рада вас видеть после такой долгой разлуки!

Лотарио подал ей руку и отвечал:

– Если нам суждено терпеть лишения и страдания, то все это может происходить и в присутствии того блага и счастья, которого мы ищем, к которому стремимся. Я не требую себе никакого права влиять на вашу решимость, и доверие мое к вашему сердцу, уму и здравому смыслу все еще настолько велико, что я охотно готов предоставить в ваше полное распоряжение и свою судьбу, и судьбу моего друга.

После этого разговор перешел к общим и, можно сказать, незначительным предметам. Вскоре все общество отправилось гулять попарно: Наталия пошла с братом, Тереза с аббатом, а Вильгельм и Ярно остались близ дома.

Появление трех друзей в ту минуту, когда Вильгельм чувствовал над собою гнет тяжкой скорби, вместо того чтобы развлечь нашего друга, только раздражило его и еще более увеличило его грусть. Он был и озлоблен, и раздосадован и даже не хотел этого скрывать, когда Ярно спросил его о причинах его ворчливого молчания.

– Чего же еще больше? – воскликнул Вильгельм. – Лотарио явился со своими помощниками, и, право, было бы странно, если бы те таинственные силы башни, всегда так деятельно занятые, теперь не оказали и на нас своего действия и не привели нас к какой-нибудь странной цели. Насколько мне известны эти святые мужи, кажется, что их постоянно занимает только одно похвальное намеренье – разлучать неразрывно соединенное и соединять разлученное. Что из этого выйдет – это должно для наших непосвященных глаз остаться вечною загадкой.

– Вы просто рассержены и огорчены, – сказал Ярно, – и прекрасно. Чем вы злее, тем лучше дело будет.

– Это тоже, может быть, входит в ваши планы, – отвечал Вильгельм, – и я очень опасаюсь, что на этот раз меня хотят окончательно вывести из моего прирожденного терпения.

– А все же, – отвечал Ярно, – пока все эти истории наши разыграются надлежащим образом, я бы не прочь был рассказать вам нечто о башне, по отношению к которой я заметил в вас особенное недоверие.

– Это ваше дело, – отвечал Вильгельм, – если вы хотите попытаться рассеять меня. Впрочем, я теперь и без того так развлечен различными обстоятельствами, что не знаю, сумею ли принять должное участие в достойных приключениях, которые вы собираетесь мне рассказать.

– Ваше приятное настроение, – отвечал Ярно, – не заставит меня отказаться от желания объясниться с вами относительно этого пункта. Вы меня до сих пор считали за неглупого малого, а теперь придется вам считать меня и за честного. А всего важнее то, что мне на этот раз поручено объясниться с вами.

– Мне бы хотелось, – сказал Вильгельм, – чтобы вы говорили по собственному убеждению и из доброго желания меня просветить, а так как я не могу слушать вас иначе, как с недоверием, то зачем же мне и слушать?

– Если у меня в настоящее время нет никакого другого дела, как только рассказывать вам сказки, то, я думаю, и вы настолько имеете досуга, что можете посвятить мне некоторую долю вашего внимания. Или вы, может быть, охотнее выслушаете меня, если я скажу вам, что все виденное вами в башне представляет собою только остатки юношеских затей, в которые когда-то большая часть непосвященных посвящалась с большою важностью и над