Ученические годы Вильгельма Мейстера - Иоганн Вольфганг Гёте

– Немного потерпите, друг мой, – сказала Наталия, – дайте мне немного одуматься! В таких странных сцеплениях случайностей я знаю только одно: никогда не следует поспешностью своею предупреждать то, чего и без того уже нельзя избегнуть. Против всякого вымысла, против всякого искусственного плана мы найдем средства к защите в нашей опытности и в нашем упорстве. Вскоре должно объясниться все дело, и мы увидим, в какой степени оно основано на истине или на вымысле. Если брат действительно надеется на возможность союза с Терезой, то было бы жестоко навеки лишать его счастья, и притом в такую минуту, когда счастье это начинает ему улыбаться. Подождем же немного и посмотрим, знает ли он что-нибудь об этом, верит ли в это, надеется ли этим действительно достигнуть чего-нибудь.

По счастью, эти доводы Наталии были вскоре подтверждены письмом от Лотарио. «Я не посылаю к вам Ярно, – писал он. – Одна моя строка, я в том уверен, должна для тебя более значить, нежели подробнейший отчет нарочного. Я узнал достоверно, что Терезина мать не родная мать ее, и потому не могу отказаться от надежды обладать ею, пока она также не убедится в истинности добытых мною сведений и потом совершенно спокойно выберет в мужья себе меня или друга моего. Пожалуйста же, не отпускай его от себя! Счастье и жизнь брата твоего зависят от этого. Ручаюсь тебе за то, что неизвестность эта не будет продолжительна».

– Видите ли вы теперь, в чем тут дело, – ласково сказала Наталия Вильгельму. – Дайте же мне честное слово, что вы никуда не уедете отсюда.

– Я даю вам слово! – воскликнул он, подавая ей руку. – Я не покину этого дома без вашего согласия. Благодарю Бога и моего доброго гения, что на этот раз вы мною руководите.

Наталия обо всем написала Терезе и объявила ей, что она от себя не отпустит ее друга; вместе со своим письмом отправила она ей и письмо Лотарио.

Тереза отвечала ей: «Я немало удивлена тем, что сам Лотарио может говорить об этом с такою уверенностью, потому что, уж верно, по отношению к сестре своей он бы не решился до такой степени лицемерить. Мне очень досадно, очень досадно, но лучше уж не говорить покамест ничего более. Лучше всего будет, если я сама к тебе приеду, когда только мне удастся управиться с бедной Лидией, с которой обращаются жестоко. Боюсь, не обманывают ли нас всех и не будут ли еще долго обманывать, чтобы окончательно сбить нас с толку. Если бы у друга моего был мой склад ума, то он бы все же, несмотря ни на что, ускользнул от тебя и бросился в объятия своей Терезы, у которой уж его потом никто бы не отнял, но я очень боюсь, что мне и его придется утратить, а между тем и Лотарио не придется более воротить к себе. У Лотарио отнимают Лидию, издали прельщая его надеждою на возможность обладать мною. Не хочу ничего прибавлять к сказанному выше, но путаница, мне кажется, должна будет скоро сделаться еще более мудреною. Лишь бы только не пришлось нам видеть, как самые лучшие отношения будут настолько надорваны, разрушены и уничтожены, что их уж нельзя будет поправить даже и тогда, когда все дело объяснится само собой. Если мой друг от тебя не вырвется, то я через несколько дней сама к тебе явлюсь за ним. Ты, верно, дивишься тому, что твоею Терезою овладела такая страсть. Это вовсе не страсть, а твердая уверенность в том, что так как Лотарио не может быть моим, то этот новый друг один способен меня осчастливить. Передай ему это от имени того маленького мальчика, который с ним сидел под дубом и так был обрадован его участием! Скажи ему это от имени Терезы, которая так сердечно, так искренне отозвалась на его предложение! Прежние мечты мои о том, как бы я жила с Лотарио, давно уже покинули мою душу, и, напротив того, живою действительностью представляются мне мечты о том, как бы я стала жить с моим новым другом. И неужели же меня так мало уважают, что считают таким легким для меня делом, недолго думая, экспромтом менять одного на другого?»

– Я полагаюсь на вас, – сказала Наталия Вильгельму, подавая ему письмо Терезы, – и уверена, что вы от меня не убежите. Не забывайте, что все мое счастье теперь в ваших руках. Мое существование так тесно связано с существованием моего брата, что он не может ощущать никаких страданий, которых бы я не ощущала, никакой радости, которая бы и меня тоже неспособна была осчастливить. Да, я смело могу сказать, что я только при его посредстве узнала все, что может трогать и возвышать сердце, узнала, что есть на свете и радость, и любовь, и такие чувства, которые способны удовлетворить нас более всего в жизни.

Она приумолкла, а Вильгельм взял ее за руку и воскликнул:

– О, продолжайте! Теперь-тο и настало для нас время обоюдного доверия. Мне кажется, что еще никогда нам не нужно было до такой степени узнать друг друга.

– Да, друг мой! – сказала она, улыбаясь со свойственным ей спокойным, мягким, неописанным величием. – Теперь, может быть, кстати будет мне сказать вам, что все, что люди и книги называют любовью и выставляют нам как любовь, мне всегда казалось только пустою сказкой.

– Так вы еще не любили до сих пор? – воскликнул Вильгельм.

– Никогда или всегда! – отвечала Наталия.

Глава V

Среди этих разговоров они ходили взад и вперед по саду; Наталия нарвала много разных редких цветов, совершенно неизвестных Вильгельму, почему он и стал расспрашивать об их названиях.

– Вы, конечно, и не предполагаете вовсе, для кого я собираю этот букет? Он предназначается для дяди, которого мы сейчас навестим. Солнце точно так же светло светит и в Зале Прошлого – я вас именно туда теперь должна свести, а никогда не хожу туда, не захватив с собою некоторых из цветов, особенно любимых дядей. Это был странный человек, и притом способный к самым своеобразным впечатлениям. По отношению к некоторым странам и народам, зверям и растениям, даже к иным породам камней у него была решительная склонность, но которую редко можно было объяснить какой-нибудь основательной причиной. Он всегда, бывало, говаривал: «Если бы я от ранней юности не противодействовал себе, если бы я не стремился к широкому и общему развитию своего ума, то был бы