Ученические годы Вильгельма Мейстера - Иоганн Вольфганг Гёте

Четыре громадных мраморных канделябра стояли по углам залы, четыре меньших – на средине ее, около превосходно сделанного саркофага, который, судя до его величине, мог заключать в себе молодую девушку среднего роста.

Остановившись перед этим саркофагом и положив на него руку, Наталия сказала:

– Дядя мой особенно любил это произведение древности. Он много раз говаривал: «Не одни только первые цветы обсыпаются с растений, которые вы холите там наверху в маленьких помещениях, но падают и плоды, которые, вися на ветви, долго еще прельщают нас прекраснейшими надеждами, даже и после того, как в них поселится скрытный червь, ускоряющий их созревание и их разрушение». Я очень опасаюсь, – продолжала она, – что эти слова его как пророчество относятся и к той милой девушке, для которой более и более тщетными начинают становиться попечения наши, так как она, по-видимому, мало-помалу близится к этому тихому пристанищу.

Когда они уже собирались уходить, Наталия сказала:

– Я должна обратить внимание ваше и еще на одну подробность. Заметьте эти полукруглые отверстия по обеим сторонам вверху залы. В них могут быть скрыты целые хоры певчих, и вот эти медные скрепления под карнизами на то именно и предназначаются, чтобы прикреплять к ним ковры, которые по приказанию дяди здесь должны быть вывешиваемы при каждом погребении. Он жить не мог без музыки и пения и при этом отличался тою странною особенностью, что никогда не хотел видеть певцов во время пения. Обыкновенно говаривал он: «Театр нас слишком балует: музыка в нем только служит как бы в помощь глазу, только сопровождает движения, а не вторит чувствам. При концертах и ораториях фигура музыканта всегда нарушает общее впечатление музыки, потому что истинная музыка существует только для слуха: прекрасный голос представляет собою самое всеобъемлющее из всего, что можно себе вообразить, а когда глазам нашим является то ограниченное существо, которое производит эти звуки, то чистое впечатление этой всеобъемлемости теряется совершенно. Я хочу видеть каждого, с кем мне приходится разговаривать, потому что главное значение речи придают именно характер и наружность лица разговаривающего с нами – напротив, тот, кто хочет мне что-нибудь пропеть, должен непременно от меня скрыться, его внешность не должна ни раздражать меня, ни сбивать с толку. В этом случае только орган должен производить впечатление на орган, а не дух на дух, не разнообразный мир – на зрение, не небо – на человека». Точно так же заботился он и о том, чтобы и при инструментальной музыке оркестры были тщательно скрыты от глаз публики, ибо механические усилия и неизбежные, всегда странные телодвижения играющих на инструментах сильно развлекают и смущают слушателей. Вот почему он обыкновенно слушал музыку не иначе, как с закрытыми глазами, дабы сосредоточить все существо свое на единственном, чистейшем наслаждении слуха.

Они только было хотели выйти из залы, как вдруг услышали в коридоре быстрый бег детских ног и голос Феликса, который кричал:

– Нет! Я прежде! Я прежде!

Миньона первая ворвалась в открытую дверь; она так запыхалась, что не могла произнести ни слова. Феликс еще издали закричал друзьям нашим:

– Маменька Тереза приехала!

Видно было, что дети бежала взапуски именно затем, чтобы объявить эту новость. Миньона упала в объятия Наталии, сердце ее отчаянно билось.

– Злой ребенок, – сказала ей Наталия, – разве ты позабыла, что тебе воспрещено всякое сильное движение? Смотри, как у тебя сердце бьется!

– Пусть бы оно разорвалось! – проговорила Миньона, глубоко вздохнув. – Оно уж и без того слишком долго бьется.

Едва успели они оправиться от овладевшего ими смущения и удивления, как вошла Тереза. Она подбежала к Наталии, обняла ее и Миньону. Потом обратилась она к Вильгельму, посмотрела на него своими ясными глазами и сказала:

– Ну, друг мой, как же наше дело? Ведь вы верно не дали себя сбить с толку?

Он приблизился к ней – она бросилась к нему и повисла у него на шее.

– О, моя Тереза! – воскликнул он.

– Друг мой! Возлюбленный мой! Мой супруг! Да, я навеки твоя! – воскликнула она, пламенно целуя его.

Феликс потянул ее за платье и крикнул:

– Мама Тереза, а меня-то ты позабыла!

Наталия встала и смотрела вперед. Миньона вдруг ухватилась левою рукою за сердце и, быстро вытянув правую руку, закричала и замертво упала к ногам Наталии.

Ужас овладел всеми: ни сердце, ни пульс у нее не бились вовсе. Вильгельм взял ее на руки и поспешно понес наверх; дрожащее тельце ее безжизненно повисло на его шее.

Пришел врач и не сказал ничего утешительного; и он, и тот молодой хирург, который уже известен нам из предыдущей части, напрасно старались привести ее в чувство: милое существо уже нельзя было возвратить к жизни.

Наталия кивнула Терезе, та взяла друга своего за руку и вывела его из комнаты. Он молчал, не находя слов для выражения того, что чувствовал, и даже не осмеливался прямо заглянуть ей в глаза. Так сидели они рядом на том самом диванчике, на котором он впервые увидел Наталию. Быстро сменялись в голове его одни воспоминания и мысли другими; он не мыслил, а только допускал влияние на душу свою тех впечатлений, от которых никак не мог избавиться. Бывают такие мгновения в жизни, в течение которых события, подобно окрыленному челноку ткача, вдруг начинают носиться перед нами взад и вперед и неудержимо стремятся к завершению ткани, которую мы основали и начали ткать более или менее самостоятельно.

– Друг мой, – сказала Тереза, прерывая молчание и хватая его за руку, – возлюбленный мой! Твердо, неразрывно будем держаться друг друга в настоящую минуту, как нам, вероятно, придется и еще много раз поступать в подобных же случаях! Подобные происшествия легче всего бывает переносить вдвоем. Вспомни, мой друг, почувствуй, что ты не один, выкажи, что любишь свою Терезу, выкажи тем, что делишься с нею своими страданиями!

Она его обняла и тихонько привлекла к себе на грудь; он обхватил ее стан рукою и крепко сжал в своих объятиях.

– Бедное дитя, – воскликнул он, – в минуты скорби искало прибежища и защиты на моей ненадежной груди! Пусть же надежность твоей поможет мне в этот ужасный для меня час!

Так сидели они, крепко обнявшись. Он чувствовал, как на его груди билось ее сердце, но на душе у него было пусто и темно, а в его воображении, подобно легким теням, носились только образы Наталии и Миньоны.

Вошла Наталия.

– Благослови нас! – воскликнула Тереза. – Пусть мы в