Ученические годы Вильгельма Мейстера - Иоганн Вольфганг Гёте

направляет постоянно свой ясный взгляд только на ближайшее к нему – он, так сказать, скорее доставляет средство к деятельности, нежели воспроизводит и оживляет самую деятельность. Его способ действий совершенно сходен со способом действий хорошего хозяина: влияние его очень тихо и незаметно, а между тем всех окружающих он побуждает к деятельности, знание его есть не что иное, как постоянное собирание и затрачивание сведений, постоянное заимствование их и сообщение их всем и каждому. Лотарио, быть может, в один день мог бы разрушить все то, что тот созидал целые годы, но зато Лотарио бы, может быть, и в одно мгновенье мог каждому дать силу к воссозданию разрушенного им во сто крат лучше прежнего.

– Уж это плохо, – сказал Вильгельм, – если нам приходится думать о действительных преимуществах наших ближних в ту минуту, когда мы сами собой бываем недовольны. Такие созерцания приличны только человеку в спокойном состоянии, а не тому, которого волнуют страсти и сомнения.

– Человеку никогда не бывает вредно спокойное и разумное созерцание, и между тем, как мы привыкаем думать о преимуществах наших ближних, наши собственные преимущества незаметно для нас самих заступают их место, и мы охотно отказываемся от всякой ложной деятельности, к которой может нас привлекать наше воображение. Старайтесь насколько возможно избавить ум от всякой подозрительности и всякой боязливости! Вон идет к нам аббат – будьте же ласковы и любезны с ним, и, может быть, вы еще более должны будете убедиться в том, что вы ему очень и очень многим обязаны! Ведь этакий лукавец! Смотрите-ка, ведь между Наталией и Терезой, и я готов побиться об заклад, что придумывает какую-нибудь новую затею. Так как он особенно любит представлять собою нечто вроде судьбы, то не отказывается изредка и от удовольствия устраивать свадьбы.

Вильгельм, которого недовольное и раздраженное состояние нравственное нимало не улучшилось от умных и добрых речей Ярно, нашел в высшей степени неделикатным со стороны своего друга упоминание о свадьбе в такую минуту, а потому и сказал ему, хоть и с улыбкой, но не без горечи:

– Мне кажется, что устройство свадеб следовало бы предоставить тем, которые нравятся друг другу.

Глава VI

Как раз в это время друзья наши сошлись с остальным обществом и потому были вынуждены прервать свой разговор. Вскоре после того слуга возвестил о прибытии курьера, который хотел непременно передать письмо в собственные руки Лотарио; привели этого человека, очень доброго и красивого на вид, в богатой и изящной ливрее. Вильгельму показался он знакомым, и он не ошибался: это был тот самый человек, которого он тогда послал в погоню за Филиной и мнимой Марьянной и который к нему не вернулся. Курьер только было хотел заговорить с Лотарио, когда тот, прочитав письмо, серьезно и почти с досадою спросил его:

– Как зовут твоего господина?

– На этот вопрос, – отвечал скромно курьер, – из числа всех, какие вы мне можете задать, я менее всего нахожу себя способным ответить. Полагаю, что письмо должно сообщить вам все необходимые сведения, а изустно мне ничего не поручено вам передавать.

– Ну, пусть так и будет, – отвечал, улыбаясь, Лотарио. – Если твой господин решается писать мне такие пустячки, так пусть же сам к нам является, милости просим!

– Он не заставит себя ожидать, – отвечал курьер с поклоном и удалился.

– Послушайте-ка, – сказал Лотарио, – что за безумное и пошлое послание! «Так как веселое расположение духа есть приятнейший из всех гостей, какие могут нас посетить, – так пишет ко мне незнакомец, – а оно всегда сопровождает меня, как постоянный дорожный товарищ, то я уверен, что вы не посетуете на меня, милостивый государь, за посещение, которое я вам намерен сделать, а что, напротив того, это даже послужит мне средством к сближению с вашим высокопочтенным семейством и не помешает мне удалиться своевременно. Честь имею пребыть и так далее и так далее. Граф фон Шнекенфус».

– Это какая-то новая фамилия, – сказал аббат.

– Это, может быть, викариат-граф[77], – заметил Ярно.

– Ну, эту тайну разгадать нетрудно, – сказала Наталия. – Бьюсь об заклад, что это брат Фридрих, который и без того уже с самой дядиной смерти все грозится посетить нас.

– Ты угадала, прекрасная и умная сестрица! – воскликнул кто-то из-за ближайшего куста, и в то же самое время вышел оттуда приятный, веселый молодой человек. Вильгельм чуть не вскрикнул от изумленья.

– Как! – сказал он, – и этого нашего белокурого плута я тоже должен был здесь встретить?

Фридрих, услышав это, посмотрел на Вильгельма и воскликнул:

– Право, я был бы менее удивлен, если бы увидел здесь, в дядином саду, знаменитые пирамиды, которые и теперь еще стоят на своих местах в Египте, или гробницу Мавзола, которая, как меня уверяли, не существует более, – я бы менее удивился, чем увидев здесь вас, моего друга, много раз бывшего даже благодетелем моим! Вас приветствую с особенным удовольствием!

Поздоровавшись и перецеловавшись со всеми, Фридрих опять бросился к Вильгельму и воскликнул:

– Пожалуйста, устройте так, чтобы получше жилось этому герою, полководцу и драматическому философу! Ведь я при нашем первом знакомстве с ним очень дурно причесал его волосы какой-то чесалкой, и он потом все же не побил меня. О да, он великодушен, как Сципион, щедр, как Александр, при случае готов и влюбиться, но соперников своих ненавидеть неспособен. Он не только не старается мстить врагам своим, собирая на голову их всевозможные бедствия, а даже способен вослед друзьям своим, похищающим у него его возлюбленную, посылать добрых и верных слуг, дабы ее нога не ударилась ни о какой камень.

И в этом-то роде он продолжал говорить без устали, так что его речи никто воспрепятствовать не мог, а так как никто ему и возражать не мог в том же роде, то ему и пришлось говорить одному.

– Пожалуйста, не удивляйтесь, – воскликнул он, – начитанности моей в разных духовных и светских авторах! Вы сейчас узнаете, как я добился этих сведений.

Всем захотелось узнать от него, как ему живется и откуда он в настоящее время явился, однако же его никак нельзя было отвлечь от сентенций и старых историй к рассказу о его собственных похождениях.

Наталия сказала потихоньку Терезе:

– Род его веселости меня печалит. Я готова побиться об заклад, что ему при этом не должно быть хорошо.

Так как Фридрих заметил, что общество не расположено к его шуткам (один только Ярно из числа всех присутствовавших вторил некоторым из них), то и сказал:

– Мне остается только одно: с