Ученические годы Вильгельма Мейстера - Иоганн Вольфганг Гёте

– Какой там еще смелый шаг? – воскликнул Фридрих. – Да в любви все – смелый шаг. Под тенью листьев или перед алтарем, в пламенных объятиях или во время обручения, под голос малиновки или при звуке труб – где бы ни заставала нас любовь, она всегда есть не что иное, как смелый шаг, и случай при этом всегда играет очень важную роль.

– Мне всегда приходилось видеть, – отвечала Наталия, – что наши убеждения представляют собою не что иное, как дополнение к нашему существованию. Мы уж слишком охотно возводим наши ошибки до значения положительного закона. Вот ты еще увидишь, каким путем поведет тебя твоя красотка, которая сумела привлечь тебя к себе так неудержимо и так овладела тобою!

– Она и сама теперь находится на очень хорошем пути, – отвечал Фридрих, – на пути к святости. Это, конечно, не прямой, а окольный путь, но тем-то он и веселее, тем-то и вернее, ведь шла же им некогда и сама Мария Магдалина, да и мало ли еще других? А в особенности, сестрица, не советовал бы я тебе мешаться в разговор тогда, когда дело идет о любви. Полагаю, что ты не раньше выйдешь замуж, как когда где-нибудь окажется недостаток в невесте, и тогда уж ты по свойственной тебе доброте отдашься тоже кому-нибудь как простое дополнение к чьему-нибудь существованию. Так уж позвольте мне покончить торг вот с этим продавцом душ и сговориться насчет нашего страннического общества!

– Я должен только одно вам заметить, – сказал Ярно, – что вы слишком поздно явились с вашими предложениями относительно Лидии: мы уж о ней позаботились.

– Каким образом? – спросил Фридрих.

– Я сам предложил ей свою руку, – отвечал Ярно.

– Ну, сударь, – сказал Фридрих, – вы такую выкинули штуку, что если ее принять за существительное имя, то к ней можно приставить много различных прилагательных, а следовательно если принять за подлежащее, так много можно бы прибавить различных сказуемых.

– Я должна сознаться, – заметила Наталия, – что считаю очень опасною попытку соединения брачными узами с девушкой в то самое время, когда она приходит в отчаянье от неудавшейся любви к другому.

– Я, однако же, осмелился сделать эту попытку, – заметил Ярно. – Лидия будет моею под известным условием, и поверьте мне, что нет на свете ничего дороже сердца, способного волноваться любовью и страстями. Любила ли она, любит ли еще и теперь – не в том дело, но для меня почти кажется более привлекательною та любовь, которою женщина любила другого, нежели та, которою бы она меня могла любить. Я вижу в ней проявление силы, энергии прекрасного сердца, и в то же время самолюбие не мешает мне непосредственно любоваться ею.

– Неужели же вы с Лидией говорили в течение последних дней? – спросила Наталия.

Ярно улыбнулся утвердительно. Наталия покачала головой и сказала, вставая:

– Право, уж я не знаю, что мне с вами делать, но только уж меня вы, конечно, не проведете.

Она было уж собиралась удалиться, как вдруг вошел в комнату аббат и сказал ей:

– Погодите уходить: я хочу в настоящую минуту сделать одно предложение, при котором ваш совет будет особенно нужен. Маркиз, друг вашего покойного дяди, которого мы уже давно ожидаем, должен прибыть сюда на днях. Он мне пишет, что немецкий язык ему все же не настолько знаком, чтобы он мог на нем бегло вести разговор, что он поэтому нуждается в сопутнике, которому бы в совершенстве известны были и немецкий язык, и некоторые другие. Так как ему при путешествии хотелось бы более входить в научные, нежели в политические связи, то подобный толмач был бы ему положительно необходим. Я, право, не знаю, кто бы мог принять на себя эту обязанность, кроме нашего юного друга Вильгельма. Он и язык знает, и вообще много чему учился, да и для него самого будет очень полезно то, что ему удастся проехать всю Германию при таких выгодных условиях и в таком прекрасном обществе. Кто не знает своей отчизны, у того нет правильного мерила и для изучения чужих краев. Что скажете, друзья? Что скажете вы, Наталия?

Никто ничего не сумел сказать против такого предложения, даже и Ярно, по-видимому, не считал препятствием к исполнению предложения свое намерение увезти Вильгельма в Америку, так как он собирался в путь не тотчас и мог по желанию откладывать отъезд свой. Наталия молчала, а Фридрих одну за другою стал приводить различные пословицы, выставлявшие на вид полезность путешествия вообще.

Что же касается Вильгельма, то его так взбесило это новое предложение, что он едва мог скрыть свою досаду. Он слишком ясно увидел тут желание как можно скорее отделаться от его присутствия, и что всего хуже, желание это высказывали так открыто, так беспощадно. И те подозрения, которые были в нем возбуждены Лидией, и все то, что он сам испытал, вдруг ожило и зашевелилось у него в душе, и даже та естественность, с какою Ярно излагал ему свои планы, показалась ему только искусным лицемерием.

Он сдержался и отвечал:

– Это предложение во всяком случае заслуживает зрелого размышления.

– Ну, а может быть, тут бы всего важнее была поспешность в решении, – отвечал ему аббат.

– Я к ней в настоящее время не расположен, – сказал Вильгельм. – Подождем прибытия этого господина, а уж там и посмотрим, годимся ли мы друг для друга. Но только важнейшим условием с моей стороны было бы, конечно, право взять с собою Феликса и всюду возить его с собою.

– Ну, на это условие едва ли согласятся, – заметил аббат.

– А я не вижу, почему бы я кому бы то ни было должен позволять себе предписывать условия. Да и к чему же, наконец, мне, если бы я желал объездить свое отечество, хотят навязать этого итальянца в товарищи?

– Да просто потому, что юноша всегда находит достаточные причины для остановок и задержек во время путешествия, – отвечал аббат с некоторою внушающею важностью.

Вильгельм, очень хорошо заметивший, что ему трудно было бы сдерживаться долее и что его от порыва удерживает только присутствие Наталии, отвечал довольно поспешно:

– Пусть мне дан будет только самый короткий срок на обдумыванье, и я полагаю, что скоро должно будет решиться, следует ли мне долее оставаться в обществе вашем, или, напротив того, не следует ли мне повиноваться веленьям ума и сердца, побуждающим меня поскорее порвать многие связи, угрожающие вечным и жалким стеснением моей личной свободы.

Так говорил он в большом волнении, но взгляд, брошенный на Наталию, успокоил его до некоторой степени, так