Ученические годы Вильгельма Мейстера - Иоганн Вольфганг Гёте

Аббат продолжал:

– И это доброе сердце, так непроницаемо замкнутое по отношению к людям, было неуклонно и постоянно обращено к Богу. Ему, по-видимому, прирождены были и смирение, и даже некоторая наклонность к внешнему уничижению. Ревностно придерживалась умершая католической религии, в которой и родилась, и была воспитана. Часто изъявляла она скромное желание покоиться на освященной земле, и потому мы по обычаям церковным освятили не только это вместилище гроба, но и то небольшое количество земли, которое положено в подушку, в ее изголовье. С какою теплою верою целовала она в последние минуты свои образ Распятого, который очень красиво несколькими сотнями знаков отпечатался на ее нежной ручке!

Говоря это, аббат обнажил правую руку Миньоны, и все увидели начертанное у нее на руке синеватое распятие, окруженное различными буквами и знаками.

Маркиз стал пристально вглядываться в это изображение и вдруг воскликнул, подняв руки к небу:

– О Боже! Бедное дитя! Несчастная племянница моя! Неужели здесь должен я тебя найти! О, как отрадно и вместе с тем грустно видеть здесь тебя, которую мы уже давно считали погибшею, видеть здесь еще раз твое тело, которое, как мы думали, уже давно должно было послужить пищей рыбам, – найти здесь мертвым, но все же сохранившимся! Я присутствую на похоронах твоих, которые справляются так прекрасно и кажутся еще прекраснее потому, что совершаются добрыми и прекрасными людьми, сопровождающими тебя до могилы. И когда я буду в состоянии говорить, – добавил он прерывающимся голосом, – я их поблагодарю.

Он не мог от слез ничего более вымолвить. Подавив пружину саркофага, аббат опустил тело в глубину его. Четверо юношей, одетых одинаково с мальчиками, вышли из-за ковров, накрыли гроб тяжелою, превосходно изукрашенною крышкою и тотчас же запели: «Вот уж и схоронено нами сокровище, одно из прекрасных изображений тленности! Здесь, под мрамором, покоится оно, недоступное тлению, и в вашем сердце также осталось и живет о нем воспоминание. Ступайте, возвратитесь к жизни! И несите туда с собою священную серьезность, потому что только она, священная серьезность, обращает жизнь в вечность».

Невидимый хор подхватил эти последние слова юношей, но никто из всего общества почти и внимания не обратил на эти укрепляющие душу слова: каждый был слишком озадачен удивительным открытием и своими личными ощущениями. Аббат и Наталия вывели из залы маркиза, а Тереза и Лотарио – Вильгельма, и только уж тогда, когда пения совсем стало не слышно вдали, ими всеми вновь овладели разные сокрушения, созерцания, думы, да и любопытство стало их мучить, и только тут снова со всею силою проявилось в них желание жить.

Глава IX

Маркиз избегал всех разговоров об открытии своем, но с аббатом часто и подолгу говорил наедине. Он часто просил о том, чтобы досуг общества был занят музыкой, и его желание тем охотнее спешили удовлетворить, ибо каждому приятна была возможность избежать разговора. Так прожило все общество несколько времени вместе, и наконец все стали замечать, что маркиз собирается в дорогу.

Однажды сказал он Вильгельму:

– Я не желаю тревожить останки милого дитяти, пусть останутся они на том самом месте, где она любила и страдала! Но друзья ее должны мне обещать, что они посетят меня в ее отечестве и увидят те места, где она родилась и была воспитана. Они должны увидеть те колонны и те статуи, о которых у нее еще осталось смутное воспоминание. Я поведу их в те самые бухты, по берегам которых она так любила собирать камешки. Вы, молодой человек, конечно, не будете избегать признательности семейства, которое вам стольким обязано. Завтра я уезжаю. Аббату сообщил я всю историю, и он вам ее перескажет. Он мог, конечно, извинить меня, когда мой рассказ прерывался сокрушениями, и притом, как третье лицо, он будет в состоянии изложить события последовательнее, чем я. Если вы желаете, как аббат и предлагал вам, сопутствовать мне при путешествии моем через Германию, то я очень буду рад вам. И мальчика своего вы можете не оставлять здесь! При каждом маленьком неудобстве, какое нам придется от него терпеть, мы будем вспоминать ваши заботы о моей бедной племяннице.

В тот же вечер все были неожиданно удивлены приездом графини. Вильгельм затрепетал всем телом, когда она вошла, а она сама, хотя и предупрежденная заранее о его прибытии, должна была все же опереться на руку сестры, которая поспешила пододвинуть ей стул.

Как изменилось лицо ее за это время и как удивительно прост был ее наряд! Вильгельм едва осмеливался на нее смотреть. Она ласково поклонилась ему, и несколько общих слов, которые она ему сказала, не могли скрыть ни чувств, ни настроения ее. Маркиз рано отправился спать, а обществу еще не хотелось расходиться. Аббат вынул из кармана рукопись.

– Я тотчас же, – сказал он, – как только выслушал эту странную историю, занес ее на бумагу. Конечно, уж если где не следует жалеть чернил и перьев, так это при записывании отдельных обстоятельств замечательных событий.

Графине сообщили о том, что произошло, и аббат прочел следующее:

«Сколько ни случалось мне рыскать по свету, а все же я должен признать отца своего за одного из замечательнейших людей. Характер у него был прямой и благородный, идеи в голове его зарождались не только обширные, но, можно сказать, великие; к себе самому он был чрезвычайно строг; все планы его были безукоризненно последовательны, и во всех действиях его заметна была непрерывная постепенность. Если, с одной стороны, вследствие этого с ним было приятно вести дела и находиться в сношениях, то с другой – из-за этих же самых качеств ему самому очень нелегко жилось на свете, так как он и от государства, и от соседей, и от детей, и от прислуги требовал соблюдения всех тех законов, соблюдение которых для себя считал прямою обязанностью. Самые умеренные требования его бывали преувеличены его строгостью, и он никогда ни в чем не находил удовольствия, так как ничто не происходило в том виде, в каком он все старался представить. В то самое время, когда он строил дворец, разводил сад, приобретал новое имение в одном из живописнейших местоположений, я видел, как он с самым серьезным озлоблением высказывал ту мысль, что судьба наложила на него проклятие воздержания и терпения…

Во внешности своей соблюдал он величайшее достоинство; когда он шутил, то выказывал при этом только превосходство своего разума; ко всем порицаниям его он всегда относился с