Ученические годы Вильгельма Мейстера - Иоганн Вольфганг Гёте

Сперата от природы была склонна к религиозности. Ее положение, ее уединенность усилили в ней эту черту еще более; патер старался ее поддерживать и развивать, чтобы мало-помалу подготовить ее к вечной разлуке. Едва только ребенок был отнят от груди, едва только, по мнению патера, Сперата успела настолько окрепнуть, чтобы быть в состоянии переносить тяжкие душевные страдания, как он уже начал представлять ей все прошедшее в страшных красках и ее связь с лицом духовным изображать как противоестественный грех, как нечто вроде кровосмешения, ибо ему пришла в голову странная мысль приравнять ее раскаяние к тому, которое она должна была бы испытывать, если бы могла узнать истинное значение своего проступка. Этим он внес так много страдания и горя в ее душу, так сумел возвысить в ее глазах значение церкви и ее главы, что даже убедил, как пагубно было бы для спасения души вообще, если бы церковь в подобных случаях уступала и не наказывала провинившихся, а скорее награждала бы их, освящая незаконную связь законными узами брака. Он вместе с тем убедил ее, что подобный проступок полезно заглаживать своевременным покаянием, если желаешь удостоиться некогда венца праведников – и бедная грешница добровольно положила голову на плаху и слезно просила, чтобы ее навсегда отдалили от брата. Когда от нее добились этого, то ей дали полную волю оставаться то в монастыре, то у себя дома по ее усмотрению и держали ее только под самым легким надзором.

А ребенок ее между тем подрастал, и вскоре проявилась в нем натура совершенно особенная. Очень рано стал он бегать и двигаться с замечательною ловкостью, вскоре стал он и петь очень мило, и как бы сам выучился играть на цитре. Только словами не умел он выражаться, и препятствием к тому служил, по-видимому, скорее его способ мышления, нежели какой-нибудь органический недостаток. Между тем бедная мать поставлена была в чрезвычайно печальные отношения к своему ребенку. Постоянные сношения с патером до такой степени помутили все ее воззрения, что она, и не потеряв рассудка, находилась, однако же, в очень странном положении: ее проступок начинал ей представляться все более и более страшным, все более и более заслуживающим наказания. Часто повторяемое патером сравнение с кровосмешением произвело на нее столь глубокое впечатление, что она относилась к своему прошлому с таким ужасом, как если бы ей вполне был известен действительный характер ее связи. Немало гордился патер тем вымыслом, которым ему удалось растерзать сердце несчастной. Грустно было видеть, как материнская любовь и желание любоваться родившимся ребенком боролись в этой несчастной с мыслью о том, что этому ребенку вовсе не следовало бы и на свет происходить. В ней то боролись эти оба чувства, то вдруг начинало над любовью преобладать отвращение к прошлому.

Ребенка давно уже взяли от нее и отдали на попечение добрых людей за озером, и как только он почувствовал себя на свободе, в нем тотчас же выказалась особенная охота к лазанью. Взбираться на высочайшие вершины, бегать по самому краю лодки, подражать в самых трудных фокусах тем канатным плясунам, которые изредка посещали местечко, – все это было у девочки каким-то природным влеченьем. Чтобы облегчить себе все эти упражнения, она любила менять свои женские платья на одежду мальчика, и хотя ее воспитателям казалось это в высшей степени неприличным и непозволительным, однако же мы просили по возможности не придавать тому большого значения. Ее странные выходки и поступки иногда заводили ее очень далеко; случалось, что она, бывало, и заблудится, и пропадет некоторое время, и все-таки опять возвратится домой.

Большею частью при таких возвращениях она садилась в тени колоннады одного из соседних загородных домов; ее уже не искали – ее ожидали. Там она как бы отдыхала на ступенях, потом, бывало, побегает по большому залу, посмотрит на статуи и, если ее не особенно удерживали, спешит домой. Однако же случилось наконец, что мы были наказаны за наше снисхождение к ней и обмануты в наших надеждах на ее находчивость. Дитя пропало; шляпку ее нашли на озере недалеко от устья одного из впадавших в него ручьев. Предположили, что она, вероятно, оборвалась где-нибудь, лазая по горам; несмотря на все розыски, тела ее найти не могли…

Из неосторожной болтовни подруг своих Сперата вскоре узнала о смерти своего ребенка. Она казалась спокойной и веселой и даже довольно ясно выказывала, что радуется за свою дочь: Бог прибрал бедняжку и тем самим предохранил от больших несчастий.

При этом случае припомнились все те сказки, какие обыкновенно рассказываются о наших водах. Стали толковать, что озеро каждый год требует себе в жертву невинного ребенка, что оно не терпит в себе никакого мертвого тела и рано или поздно выбрасывает его на берег – выбрасывает все дочиста, до последней косточки, попавшей на дно. Рассказывали историю одной неутешной матери, которой ребенок утонул в озере и которая молила Бога и всех святых, чтобы ей возвращены были хоть кости ее ребенка для погребения, и вот ближайшею бурей выкинуло на берег череп, следующею – кости туловища и так далее, и когда все кости уже были ею собраны, она сложила их в платок и снесла в церковь, но – о чудо! – едва она вступила на порог храма, ее узел стал делаться все более и более тяжелым, и наконец, когда она его положила на ступени алтаря, дитя в узле начало кричать и, к удивлению всех, выбилось из узла; не отыскалась только одна косточка от мизинчика на правой руке, но и ту мать потом продолжала искать тщательно и отыскала, и она долгое время еще сохранялась в той церкви между различными реликвиями.

На бедную Сперату этот рассказ произвел большое впечатление – ее воображению был дан новый толчок, и оно стало действовать заодно с ее сердцем. Она приняла гибель ребенка за искупление родительского греха и вообразила, что проклятие и возмездие, доселе тяготевшие на родителях, ныне с них сняты: все дело только в том, чтобы отыскать кости ребенка, и тогда ребенок, пожалуй, снова оживет на ступенях большого алтаря церкви Святого Петра, его косточки снова на глазах у всего народа покроются нежною, мягкою детскою кожицей, и девочка снова взглянет на отца и на мать своими милыми глазками, и сам папа, убежденный чудом, отпустит родителям их прегрешение при громких кликах народа, даст им свое разрешение и соединит