Ученические годы Вильгельма Мейстера - Иоганн Вольфганг Гёте

совершенно невозможно: народ раздражался каждым прекословьем и готов был наброситься на каждого, кто осмеливался изъявлять сомнение. „Ведь и сам святой Барромей, – восклицали они, – не здесь ли жил, не здесь ли подвизался?[79] И мать его дожила до счастья видеть его причтенным к лику святых! Не нам ли в назидание воздвигли на скале у Ароны[80] его громадную статую, которая должна олицетворять собою его высоту нравственную? Ведь его родственники живут же и доселе между нами! И разве Бог в своей благости не волен творить новые и новые чудеса в среде верующих?“

Когда же тело и несколько дней спустя не предалось тлению и только еще более побелело и сделалось более прозрачным, вера толпы в святость умершей возросла еще более и произошли даже многие исцеления, которые и самый внимательный наблюдатель не мог бы ни объяснить, ни отнести к умышленному обману. Весь околоток пришел в движение, и даже тому, кто сам не побывал у тела усопшей, в течение нескольких дней не приходилось ни о чем другом слышать, как только о смерти Сператы и о чудесах, совершающихся у ее гроба.

Монастырь, в котором находился брат мой, точно так же, как и весь околоток, был переполнен слухами об этих чудесах, и все тем менее остерегались говорить об этом в его присутствии, что его отношения к Сперате никому не были известны, да он же обыкновенно и не обращал ни на что происходившее около него никакого внимания. На этот раз, однако же, он, по-видимому, все выслушал очень тщательно: он так хитро ускользнул из монастыря, что никто и впоследствии никак не мог представить, как удалось ему бежать. Впоследствии узнали только, что он переправился на ту сторону озера вместе е богомольцами и только просил лодочников (которые, впрочем, не заметили в нем ничего особенного), чтобы они правили судном поосторожнее, не опрокинули бы его. Поздно ночью вошел он в ту часовню, в которой его несчастная возлюбленная упокоилась от своих страданий; только по углам стояло там на коленях несколько молящихся. Старая спутница Сператы сидела у ней в головах, когда он подошел к ней, поклонился и спросил, в каком положении находится Сперата. „Вы сами видите“, – отвечала та с некоторым смущением.

Он посмотрел на усопшую только со стороны, после некоторого колебания взял ее руку, но, испуганный ее мертвенным холодом, тотчас снова отпустил ее, потом стал озираться с беспокойством и сказал старухе: „Теперь я не могу при ней остаться, мне еще предстоит дальний-дальний путь, но я еще успею сюда вернуться вовремя. Так и скажи ей, когда она проснется!“ И с этими словами он удалился.

Мы уже поздно узнали об этом; стали разыскивать, куда он направился, но тщетно! Как он пробрался через горы и долины, непонятно. Наконец уж, много времени спустя, мы попали на след его в Граубюндене, но это было также поздно, и след вскоре пропал. Мы предположили, что он направился в Германию, но война вскоре и совсем изгладила те слабые приметы, по которым бы еще возможно было отыскать его…»

Глава X

Аббат окончил чтение, и никто не мог слушать его без слез. Графиня так и не отнимала платка от глаз; наконец она встала и вместе с Наталией вышла из комнаты. Все молчали, и аббат заговорил:

– Теперь рождается вопрос, следует ли допустить, чтобы добрый маркиз уехал, не узнав от нас о нашей тайне, ибо кто же может хоть на миг сомневаться в том, что Августин и наш арфист – одно и то же лицо. Итак, ради всего семейства и ради этого несчастного человека обдумаем, что нам следует делать. Я бы советовал, однако же, не спешить, выждать сначала, какие вести принесет нам врач, которого мы именно оттуда и ожидаем в настоящую минуту.

Все оказались того же мнения, и аббат продолжал:

– В то же самое время рождается и другой вопрос, который, может быть, легче будет порешить. Маркиз ужасно тронут тем гостеприимством, которым его бедная племянница воспользовалась у нас и в особенности у нашего юного друга. Я должен был очень подробно и даже по нескольку раз сряду пересказывать ему всю историю, и он, выслушивая ее, выражал живейшую признательность свою. «Молодой человек, – так говорил он мне, – отказался со мною путешествовать, не узнав сначала о том, в каких взаимных отношениях мы будем находиться, но теперь я ему уже не чужой, не такой человек, которого воззрения и способ действия были бы ему вполне неизвестны. Я теперь близкий ему, если хотите, даже родственник, а так как прежде препятствием к путешествию служил для него его мальчик, которого он не хотел покинуть, то пусть же ныне этот ребенок послужит прекрасным связующим звеном, которое еще крепче соединит нас друг с другом. В случае, если бы он оказался мне полезен в дороге, я просил бы его совершить со мною и обратное путешествие. Старший брат мой примет его с радостью, притом же он и не должен пренебрегать наследством своей воспитанницы, ибо на основании тайного условия нашего отца с его другом состояние, выделенное им дочери, опять возвратилось к нам, и благодетеля нашей племянницы мы, конечно, уж не лишим того, чего он вполне заслуживает».

Тереза взяла Вильгельма за руку и сказала:

– Вот мы и еще раз переживаем такой прекрасный случай, который ясно доказывает, что бескорыстное благодеяние приносит самые большие и самые лучшие выгоды. Следуйте же этому странному призыву и, вдвойне становясь дорогим для маркиза, в то же время посетите и ту прекрасную страну, которая уже не раз привлекала к себе и ваше воображение, и ваше сердце!

– Я вполне предоставляю себя в распоряжение моих друзей и подчиняюсь их руководству, – сказал Вильгельм. – На этом свете, как я вижу, напрасно было бы стремиться следовать своей воле. То, что я так желал удержать, ускользает от меня, а незаслуженное мною благодеяние само напрашивается ко мне.

Пожав руку Терезы, Вильгельм высвободил свою.

– Предоставляю вам, – сказал он аббату, – порешить со мною, как вам будет угодно. Если я не вынужден разлучаться с моим Феликсом, то готов идти куда угодно и все то выполнить, что заблагорассудят мне поручить.

В ответ на это объяснение аббат немедленно набросал следующий план: пусть сначала уедет маркиз, сказал он, а Вильгельм должен дождаться известий от врача, и тогда уже, когда мы зрело обдумаем, что следует делать, может вместе с Феликсом пуститься