Ученические годы Вильгельма Мейстера - Иоганн Вольфганг Гёте

Рассказали об этом счастливом исходе дела графу, который, однако же, все выслушал с тем улыбающимся, тихим и кротким спокойствием, с каким вообще относятся безукоризненно нравственные люди к людским заблуждениям. Ярно, внимательно следивший за всем происходившим вокруг него, никак не мог на этот раз объяснить себе величавое самодовольствие графа, пока не узнал после разных расспросов и догадок, что граф смотрит на это дело со своей особой точки зрения: он убежден, что ребенок действительно принял яд, но что он, граф, чудесно спас ему жизнь молитвою своею и простым наложением на него рук. После совершения этого чуда граф решился немедленно отправиться в путь. Все было уложено, как обыкновенно, в одну минуту, и при прощании прекрасная графиня, не выпуская из рук своих руку сестры, тихо свела ее с рукою Вильгельма, пожала их обеими руками своими, потом быстро отвернулась и села в карету.

Все эти страшные и вместе чудесные события, случившиеся почти непрерывно одно вслед за другим, нарушили обычное течение жизни в замке и всех привели в беспорядок и смятение, во все внесли какой-то особый оттенок лихорадочной поспешности. Часы сна и бдения, сроки, в которые обыкновенно жители замка сходились обедать, завтракать или беседовать, – все это перепуталось и перевернулось наизнанку. Кроме Терезы, все вышли из обыкновенной колеи своей. Мужчины старались восстановить обычную твердость и веселое расположение духа употреблением крепких напитков, и таким образом, искусственно придавая себе известное настроение, они совершенно отдалились от настроения естественного, которое одно приводит нас к истинной веселости и деятельности.

Вильгельм был в особенности взволнован и расстроен сильнейшими и противоположнейшими стремлениями страстей. Неожиданные и странные события поколебали в нем твердость духа, и он уж решительно не в силах был противодействовать страсти, так мощно овладевшей его сердцем. Феликс был возвращен ему, но ему казалось, что он во всем чувствует какой-то недостаток. Письма Вернера с кредитивами находились у него в руках, все было приготовлено к путешествию, и недоставало только мужества для того, чтобы на него решиться. А между тем все вынуждало его к тому (он не мог не сознавать), что Лотарио для венчания своего с Терезой ожидает только его отъезда. Ярно против обыкновения своего был очень спокоен и молчалив, и можно было почти сказать, что он утратил часть обычной своей веселости. По счастью, врач до некоторой степени сумел вывести нашего друга из его неловкого положения, объявив его больным и прописав ему лекарство.

По вечерам общество продолжало собираться, как и прежде, и Фридрих, этот необузданный юноша, который обыкновенно выпивал вина более, нежели бы следовало, конечно, овладевал во время этих вечерних собраний разговором и, по-своему пересыпая его цитатами из ученых сочинений и разными шутливыми намеками, заставлял все общество смеяться, а иногда и немало смущал его, позволяя громко высказывать вслух свои мысли. Казалось, что он нимало не верит в болезнь своего друга.

Однажды, когда все они были в сборе, он воскликнул:

– А скажите-ка, пожалуйста, доктор, как называется эта болезнь, приключившаяся нашему другу? Или к ней не подходит ни одно из тех трех тысяч названий, которыми вы прикрываете ваше невежество? По крайней мере, таких случаев бывало до сих пор довольно много. Да вот, например, – продолжал он напыщенно-важным тоном, – такой же точно случай известен мне из египетской или вавилонской истории…

Общество переглянулось и улыбнулось.

– Да как, бишь, звали короля-то этого?[81] – воскликнул он и на минуту приостановился. – Ну да если вы не хотите помочь мне, продолжал он, – так я ведь и сам себе помочь сумею.

Он распахнул дверь и указал на большую картину в передней комнате:

– Как зовут вон этого с козьей-то бородой, в короне, который еще так убивается над больным своим сыном, стоя в ногах у кровати его? Как зовут и эту красавицу, что входит сюда и в своих скромно опущенных, но плутоватых взорах несет больному и яд, и противоядие?[82] А как зовут вот этого невежду-врача, который только теперь, кажется, и прозрел и в первый раз в жизни нашел возможность прописать разумный рецепт и дать больному такое лекарство, которое должно его окончательно вылечить, которое в одно и то же время и вкусно, и целительно?[83]

И он продолжал болтать все в том же роде. Общество сдерживалось насколько умело и старалось скрыть свое смущение под принужденною улыбкой. Легкий румянец покрыл щеки Наталии и выказал волнение, овладевшее ее сердцем. По счастью для нее, она в это время вместе с Ярно ходила взад и вперед по комнате. Подойдя к двери, она очень ловко вышла в смежную залу, прошлась по ней несколько раз и тотчас же удалилась к себе.

Все замолчали, а Фридрих стал приплясывать и припевать:

Будет чудо вам дано!

Будет то, что суждено,

Будет, что ни говори!

Раньше утренней зари

Будет чудо вам дано!

Тереза пошла вслед за Наталией. Фридрих притащил врача к большой картине, сказал пресмешную похвальную речь медицине и ускользнул куда-то. Лотарио тем временем стоял в одной из оконных ниш и, не шевелясь, внимательно смотрел в сад. Вильгельм находился в ужаснейшем положении. Даже и теперь, оставшись наедине со своим другом, он некоторое время молчал. Мысленно быстрым взглядом окинул он всю историю своей жизни и наконец с ужасом увидел себя в своем настоящем положении… Он не вытерпел, вскочил и воскликнул:

– Виноват ли я в том, что теперь происходит, в том, что случилось со мною и с вами? Если считаете меня виновным, то накажите! Довершите страдания мои, лишив меня вашей дружбы, и отпустите меня, одинокого и покинутого всеми, бродить по свету, ведь мне бы и так уж давно следовало бежать отсюда! Но вы должны видеть во мне только жертву жестокого и случайного сцепления обстоятельств, а потому не отнимайте у меня ни любви, ни дружбы вашей, и пусть я их унесу с собою в путешествие, которое теперь уже не смею откладывать долее! Придет еще время, когда я буду в состоянии передать вам все, что произошло во мне в течение последних дней. Быть может, я потому именно и несу теперь на себе эту кару, что я не решился выказать себя перед вами в настоящем моем виде, – вы бы, может быть, помогли мне, вы бы вовремя сумели избавить меня от беды. Еще и еще раз глаза открываются у меня на себя самого, и точно