Ученические годы Вильгельма Мейстера - Иоганн Вольфганг Гёте

странных соображениях, что иногда и сам себя начинал принимать за какого-то духа и даже, ощущая внешние влияния и ощупывая внешние предметы, иногда не мог не усомниться в том, что он живет и существует. Только горе о том, что он так насильно и так неизбежно должен покинуть все, чего так долго искал и что наконец нашел, – только это горе да слезы от времени до времени напоминали ему о существовании. Тщетно старался он возобновить в своей памяти воспоминание о том счастливом состоянии, в котором находился перед тем.

– Все становится для человека ничтожным, – восклицал он, – когда он ощущает недостаток в одном, что стоит всего остального!

Аббат известил общество, что вскоре можно ожидать прибытия маркиза.

– Хоть вы и решились уехать только вдвоем с вашим ребенком, – сказал он Вильгельму, – но по крайней мере хоть познакомьтесь с этим человеком, который может быть вам во всяком случае весьма полезным, где бы вы с ним ни встретились.

Вскоре явился маркиз. То был еще не слишком старый человек и притом с чрезвычайно приятным, ломбардским типом лица. Он познакомился с дядей Лотарио, еще будучи юношей и служа при войске, а потом вел дела с ним, хоть и был гораздо моложе его. Впоследствии они вместе изъездили большую часть Италии, и все те произведения искусства, которые маркиз вновь увидел в замке, были большею частью куплены и добыты в его присутствии и при таких счастливых обстоятельствах, которые ему еще были очень памятны.

Итальянцы более всех других наций обладают глубоким чутьем по отношению к достоинству искусства; всякий из них, чем бы он ни занимался, добивается названия художника, мастера или профессора и по крайней мере этой страстью к титулам заявляет, что в искусстве недостаточно бывает схватывать что ни попало на лету, по преданию или приобретать на практике некоторую опытность. Итальянец этим признает, что каждый должен быть способен и к обдумыванью того, что он делает, к установлению прочных основ для своих действий и к выяснению себе и другим тех причин, на основании которых следует действовать так или иначе.

Чужеземец был очень тронут, когда увидел такое прекрасное владение без владельца, и вместе с тем очень обрадован тем, что дух умершего друга его так ясно и положительно высказывался во всем прекрасном, оставленном им после смерти в замке. Они все вместе оглядывали различные произведения искусства и находили особенное удовольствие в том, что старались взаимно истолковать друг другу свои взгляды и мысли. Маркиз и аббат вели разговор, Наталия, которая опять почувствовала около себя как бы присутствие дяди, очень охотно соглашалась с их мнениями и воззрениями. Вильгельм мог отчасти понимать разговор их только тогда, когда переводил его на театральную терминологию, Фридриха было очень трудно воздерживать от шуток и насмешек. Ярно редко присутствовал при этих беседах и осмотрах.

Когда кто-то заметил, что превосходные произведения искусства в новейшее время составляют большую редкость, маркиз сказал:

– Довольно трудно определить и указать, насколько именно обстоятельства влияют на художника, да притом же самый замечательный гений, самый положительный талант оказывается чрезвычайно требовательным по отношению к себе и обыкновенно считает себя обязанным затрачивать пропасть стараний и усилий на выработку своего таланта. Если же обстоятельства мало оказывают на него влияния, если он замечает, что все удовлетворяются очень немногим и требуют от произведений его только легкой, милой и приятной внешности, то было бы даже странно, если бы, из чистейшего эгоизма и общечеловеческой склонности к удобствам жизни, он не ограничивался только простою посредственностью творчества, было бы необычайно, если бы он не предпочитал лучше променивать модный товар на похвалы и деньги, нежели избирать истинный путь для разработки искусства, который бы его привел более или менее к жалкому мученичеству. Вот почему художники нашего времени только завлекают нас, но ничего не дают нам. Они хотят прельщать, но не удовлетворять, в их произведениях всюду видим лишь намеки и нигде не видим прочной основы и действительного исполнения. Да и стоит лишь несколько времени простоять в любой галерее и посмотреть, какие именно произведения искусства привлекают к себе толпу, какие она хвалит и к каким относится с полным пренебрежением, так, право, получишь о настоящем веке не слишком лестное мнение да и на будущее-то немного возымеешь надежд.

– Да, – отвечал аббат, – и вот так-то любители и художники взаимно развивают друг друга. Любитель ищет только общего, неопределенного наслаждения, произведение искусства должно оказывать на него почти такое же приятное впечатление, как и произведение природы, и большинство людей воображают себе, что органы для наслаждения искусством образуются и развиваются точно так же сами собой, как язык и небо, что о произведении искусства следует судить так же, как и о кушанье. Они не понимают, что для истинного наслаждения искусством потребна даже совсем иная степень культуры, не та, какою они обладают. Труднее всего кажется мне то обособление, которое должен сам в себе произвести человек, если только желает действительно развить себя, – вот почему и встречаем мы столько совершенно односторонних культур, из которых, однако же, каждая решается смело судить и рядить о впечатлении целого.

– Мне не вполне ясно, – сказал Ярно, только что вошедший в это время, – то, что вы говорите.

– Да и трудно вкратце и в то же время определенно высказаться об этом предмете, – отвечал аббат. – Дело в том, что как скоро человек заявляет притязания на разнообразную деятельность или на разнообразные наслаждения, так он должен в то же время быть способен и на развитие в себе разнообразных органов, как бы независимо один от другого. Очень мудрено бывает то, что представляется, однако, совершенно естественным: непосредственно наслаждаться прекрасной природой, превосходной картиной, слушать пение ради самого пения, удивляться актеру в актере, любоваться зданием ради его собственной гармонии и прочности. И что же видим мы? – большинство людей относятся к замечательным произведениям искусства, как к простой лепной глине. На основании наклонностей их, мнений, прихотей иссеченный мрамор должен изменять свои формы и несокрушимое здание удлиняться или сокращаться по произволу, картине стараются навязать поучение, драме – способность улучшать нравы, одним словом, из всего хотят сделать все. Собственно же, так как большая часть людей сама по себе не имеет строго определенной формы, так как ни себе, ни существу своему не может придать никакого образа, то и трудится над тем, чтобы все предметы лишить их внешнего образа, чтобы все обратилось в такую же хрупкую и рыхлую материю, какую они сами представляют собою. Все сводят люди в конце концов