Ученические годы Вильгельма Мейстера - Иоганн Вольфганг Гёте

Описав своего жениха по-своему, Тереза продолжала:

«Так представляю я теперь себе того, кто мне предлагает свою руку. Как он сам о себе думает, ты это скоро узнаешь из тех писем, в которых он мне совершенно откровенно себя описывает. Я убеждена в том, что буду с ним счастлива…»

«Что касается общественного положения, то ты уже знаешь, как я издавна об этом думала. Некоторые люди очень восприимчивы к этой несоответственности внешних сословных отношений и никак не могут переносить ее. Я никого не желаю убеждать, а просто буду действовать по своим убеждениям. Никому не думаю служить примером, хоть сама и действую на основании известных примеров. Меня пугают только внутренние несоответствия – этот сосуд, вовсе не подходящий к тому, что он должен вмещать в себе. Много блеска и мало удовольствия, богатство и скупость, благородство и огрубелость, молодость и педантство, потребность и стеснения – вот сопоставления, которые бы меня просто могли уничтожить, как бы ни восхвалял и как бы ни клеймил их свет».

«Если я и надеюсь, что мы уживемся с ним, то основываю это предположение мое на том, что он походит на тебя, милая Натали, на тебя, которую я так безгранично ценю и уважаю. Да и в нем тоже заметила я свойственное тебе благородное стремление к лучшему и искание лучшего, при посредстве которого мы воспроизводим все то добро, к которому стремится дух наш. Как часто случалось мне втихомолку порицать тебя за то, что ты не так, как я, относилась к тому или другому человеку, что ты в том или другом случае вела себя не так, как бы я повела себя! И все же большею частью исход дела показывал, что ты была права. Ты говаривала: „Если мы станем относиться к людям только на основании того, каковы они в действительности, то можем делать их только хуже, – если станем обращаться с ними сообразно тому, чем бы им следовало быть, то и доведем их именно до того, до чего они способны дойти“. Я так ни смотреть, ни действовать не способна, и это очень хорошо понимаю. Зоркость наблюдения, порядок, дисциплина, распорядительность – вот мой удел. Я очень хорошо помню, что сказал Ярно: „Тереза дрессирует своих воспитанниц, а Наталия своих воспитывает“. Он даже и так далеко зашел в своих заявлениях относительно меня, что однажды совершенно отверг во мне три прекраснейшие способности: верить, любить и надеяться. „Место веры, – сказал он, – заменяет у нее прозорливость, место любви – упорство и место надежды – доверие“. И я тоже должна перед тобою сознаться, что прежде, нежели я тебя узнала, для меня ум и ясность понимания казались выше всего в мире, и только твое присутствие меня оживило, убедило, вынудило отдать предпочтение твоей высокой, прекрасной душе. И своего друга уважаю я именно в этом же самом смысле: его жизнеописание представляет собою также вечное искание и ненахождение, но это искание не есть бессодержательное, а, напротив, какое-то добродушное, странное, вынуждающее его думать, что он может принять только то, что будет исходить из него самого. Итак, моя милая, мне и на этот раз ничуть не вредит моя ясность понимания, я уже знаю будущего супруга своего лучше, нежели он сам себя знает, и тем более его уважаю. Я его ясно вижу, но лишь настолько, насколько он выказывается передо мною теперь, и при всей моей проницательности не могу даже и предвидеть, что именно способен он произвести со временем. И когда я о нем думаю, то образ его постоянно сливается в моем сознании с твоим, и я уж, право, даже и сама не знаю, за что судьба ко мне так милостива, что дает мне возможность принадлежать двум таким людям. Но я желаю заслужить эти милости судьбы тем, что исполняю свою обязанность, исполняю все, чего от меня можно ожидать и надеяться».

«Ты спрашиваешь, вспоминаю ли я о Лотарио? Очень часто, почти ежедневно. Я о нем ни на минуту не могу забыть среди того общества, которое воображаю около себя. О, как жалею я о том, что этот превосходный человек, которого породнило со мною заблуждение юности, так близок к тебе по природным отношениям! Право, мне кажется, что существо, подобное тебе, было бы гораздо более достойно его, нежели я. Тебе бы я и могла, и должна была бы уступить его. Будем же для него чем можем быть, пока он не найдет себе достойной супруги, да и тогда будем постоянно вместе, будем неразлучны».

– Ну а что же скажут друзья наши? – начала Наталия.

– Ваш брат ничего об этом не знает?

– Нет, ровно столько же, сколько и ваши родные: дело на этот раз улажено только между нами, женщинами. Не знаю, право, что за сомнения успела Лидия внушить Терезе, но только она, кажется, не доверяет теперь ни аббату, ни Ярно. Лидия и в нее сумела тоже вселить нечто вроде подозрения относительно каких-то тайных связей и планов, о которых я хоть и знаю в общих чертах, но в которые никогда не старалась проникнуть, и потому Тереза решилась только моего совета спросить, готовясь совершить этот решительный шаг. С братом моим она уже и прежде еще условилась, что они обоюдно должны будут только известить друг друга в случае, если он задумает жениться или она выйти замуж, но что советоваться об этот они друг с другом не станут.

И вот Наталия написала письмо к брату. Вильгельму она также предложила сделать к своему письму небольшую приписку: Тереза просила ее об этом. Они было хотели уже запечатать письмо, как вдруг слуга доложил о прибытии Ярно, который был принят самым дружеским образом. Он казался на этот раз очень веселым и шутливым, наконец не мог утерпеть и сказал прямо:

– Собственно, я к вам явился сообщить очень странную, однако же весьма приятную новость – она касается Терезы. Вот вы, прекрасная Натали, столько раз бранили нас за тο, что мы о слишком многом заботимся, ну а вот, видите ли, как хорошо всюду иметь своих шпионов. Отгадайте-ка, в чем состоит моя новость, покажите-ка ваше остроумие?

Самодовольство, с каким он произнес эти слова, плутоватое выражение лица, с каким он посматривал то на Вильгельма, то на Наталию, убедили их обоих в том, что их общая тайна