Ученические годы Вильгельма Мейстера - Иоганн Вольфганг Гёте

отвечал врач. – Там, где мы даже и помочь не можем, мы все же обязаны облегчить, но я уж много видывал любопытнейших примеров того, до какой степени присутствие любимого предмета способно отнять у воображения его разрушительную силу и страстное стремление превратить в спокойное созерцание. Но всего в меру и все с целью! Потому что ведь присутствие ваше может и снова возжечь в ней угасающую страсть к вам. Повидайтесь с этим милым ребенком, будьте ласковы с ним, а там посмотрим, что из всего этого выйдет!

Наталия вернулась в самое это время и потребовала, чтобы Вильгельм вместе с нею пошел к Миньоне.

– Она, кажется, очень обрадовалась Феликсу, – сказала Наталия, – и потому уж, верно, хорошо примет своего друга.

Вильгельм последовал за нею не слишком охотно; он был глубоко тронут тем, что ему пришлось услышать, и очень опасался страстной сцены. Когда он вошел в комнату Миньоны, оказалось совсем противное.

Миньона в длинной белой женской одежде сидела и держала Феликса на руках, прижимая его к сердцу. Густые темные волосы ее были частью подвязаны, частью распущены, и всею внешностью своею напоминала она какое-то неживое существо, между тем как мальчик был сама жизнь и здоровье. Глядя на них, казалось, что земля обнимается с небом. Она с улыбкой подала руку Вильгельму и сказала:

– Благодарю тебя за то, что ты возвращаешь мне ребенка. Они его увезли отсюда, бог весть как и зачем, и я с той поры словно жить перестала. Пока сердце мое будет еще хоть в чем-нибудь нуждаться на земле, этот ребенок должен пополнять собою пробелы в жизни моей.

То спокойствие, с каким Миньона встретила своего друга, весьма обрадовало всех. Врач потребовал, чтобы Вильгельм виделся с ней почаще и чтобы ее нравственная и физическая жизнь поставлены были в известное равновесие. Сам же он удалился и обещал вернуться в скором времени.

Тут-то явилась для Вильгельма возможность наблюдать Наталию в ее домашнем быту. Казалось, нельзя было и желать ничего лучшего, как только постоянно жить вблизи нее. Ее присутствие оказывало самое чистое влияние на молодых девушек и женщин всех возрастов, которые отчасти жили в ее доме, отчасти же приходили посещать ее по соседству.

– Видно, что течение вашей жизни, – сказал ей однажды Вильгельм, – всегда было довольно ровно. По крайней мере, то описание жизни вашей в детстве, которое делает в своих «Признаниях» тетушка ваша, если я не ошибаюсь, могло бы и теперь еще относиться к ней без особенных изменений. Очевидно, что вы никогда не сбивались с этого пути, вы никогда не бывали вынуждены сделать ни одного шага назад.

– Этим я обязана дяде и аббату, – отвечала Наталия, – которые так хорошо сумели определить мои свойства. С самого детства моего более всего производила на меня впечатление та нужда, которую я всюду около себя видела между людьми, и при этом я всегда ощущала непреодолимое желание помогать нуждающимся. Сама природа, по-видимому, устроила мое зрение так, что мне бросались в глаза и ребенок, еще не установившийся на ножках своих, и старик, которому уже начинают изменять его ноги, и большое семейство, в котором родители страстно желали себе детей, и невозможность бедной семьи к поддержке тех, которыми ее наделила судьба, и влечение таланта, и расположение ребенка к множеству мелких, полезных человеку способностей… Я видела все, на что никто даже и не обращал моего внимания, – я, кажется, только на то и рождена была, чтобы это видеть. Прелести безжизненной природы, к которым так восприимчивы многие, не оказывали на меня никакого влияния, а прелести искусства – еще того меньше. Более всего и было, и есть в настоящее время приятно для меня именно то, когда я встречала в жизни какой-нибудь недостаток, какую-нибудь нужду и тотчас в уме своем могла подыскать какое-нибудь пополнение этого недостатка, какое-нибудь средство, чтобы помочь нужде. Когда мне случалось видеть бедняка в лохмотьях, мне тотчас приходили на память те лишние платья, которые я находила в шкапах у своих домашних, когда случалось видеть детей, которые страдали от недостатка заботливости о них и ухода, мне тотчас вспоминалась та или другая женщина, которая, как я заметила, скучала и тяготилась среди роскоши и удобств жизни, а когда я видела много людей в тесноте, то все думала, как бы разместить их в больших покоях богатых домов и дворцов. Этот способ воззрения был у меня совершенно естественным, не сопряженным ни с малейшей рефлексией, так что я, еще будучи ребенком, основывала на нем самые причудливые замыслы и не раз приводила многих в затруднение странностью своих поручений. Была у меня и еще одна особенность: деньги я очень неохотно, и то уж впоследствии, принимала за способ удовлетворения нужд человеческих – все благодеяния мои ограничивались предметами первейшей необходимости, и мне небезызвестно, что многие часто из-за этого надо мною посмеивались. Кажется, что только аббат понимал меня вполне; он всюду угадывал мою мысль, он уяснял мне ее, уяснял мне мои желания и наклонности, научал меня и удовлетворению их.

– Разве вы, – спросил Вильгельм, – при воспитании вашего маленького девичьего мира тоже решились держаться принципов этих странных людей? Разве вы предоставляете также каждой натуре самой себя вырабатывать? Разве вы тоже предоставляете своим воспитанницам заблуждаться, теряться в бесплодных исканиях, делать ошибки, счастливо достигать цели или самым несчастным образом сбиваться с пути истинного?

– Нет, – сказала Наталия, – этот способ обращения с людьми совершенно противоречит моим воззрениям. Тот, кто не подает помощи тотчас же, по-моему, тем самым как бы отказывается от всякого намерения помочь, а кто не дает тотчас доброго совета – уж лучше вовсе не берись советовать. Мне кажется, что вообще необходимо бывает высказывать перед людьми известные законы и даже внушать их детям очень рано, дабы придать жизни известную прочную основу. Я даже готова утверждать, что уж лучше пусть люди заблуждаются на основании известных правил, нежели блуждают без цели, руководимые только одним своим личным произволом, и, насколько мне пришлось узнать людей, мне сдается, что в природе их постоянно остается известный пробел, который может быть пополнен только непреложным, положительно высказанным законом.

– Так значит, ваш образ действий, – заметил Вильгельм, – совсем отличается от способа действий наших друзей.

– Да! – отвечала Наталия. – Но из этого-то вы и можете легче всего видеть, до какой невероятной степени простирается их терпимость. Они и мне не препятствуют идти моим путем только потому, что это мой собственный путь, и даже помогают во всем, в чем я могу нуждаться в их помощи.