Ученические годы Вильгельма Мейстера - Иоганн Вольфганг Гёте

войдет в комнату супруг. Слуга, проводивший его до предназначенной ему комнаты, удалился прежде, нежели у Вильгельма хватило духу спросить его об этом обстоятельстве. От беспокойства он еще несколько времени не мог заснуть и все занят был тем, что сравнивал в воображении своем образ амазонки с образом своей новой нынешней приятельницы. Образы эти все не сливались: прежний был, по-видимому, им создан, а этот, напротив того, готовился, в свою очередь, пересоздать его самого.

Глава III

На другое утро, когда все еще было тихо и спокойно, Вильгельм пошел осмотреть дом. То было здание, построенное в самом лучшем, в самом благородном и чистейшем архитектурном стиле, какой ему приходилось на своем веку видеть. «Истинное искусство, – воскликнул он, – то же, что хорошее общество: оно самым приятным образом вынуждает нас признавать ту меру, сообразно которой и для которой создана лучшая внутренняя часть нас самих!»

Необыкновенно приятно было впечатление, которое производили на него статуи и бюсты, принадлежавшие его деду. С особенным увлечением поспешил он к картине, изображавшей больного царского сына, и нашел ее по-прежнему чрезвычайно привлекательною и трогательною. Слуга отворял ему и разные другие комнаты – он нашел и библиотеку, и кабинет по естественной истории, и физический кабинет; ему все это казалось так чуждо.

Феликс между тем проснулся и стал бегать за ним следом. Мысль о том, где именно и когда должен он будет получить письмо от Терезы, очень заботила Вильгельма; он боялся увидеть и Миньону, и даже Наталию. Как не похожа была эта минута на то мгновение, когда он, запечатывая письмо к Терезе, всею душою радостно предавался этому благородному существу!

Наталия приказала позвать его к завтраку. Он впущен был в комнату, в которой несколько опрятно одетых девочек – все, как казалось, не старше десяти лет – накрывали на стол, между тем как пожилая женщина вносила туда же разные напитки.

Вильгельм стал внимательно рассматривать картину, которая висела над диваном; он не мог не признать в ней портрета Наталии, хоть он ему и не нравился. Наталия вошла в комнату, и ему показалось, что между ней и портретом нет никакого сходства. Только то и похожего было, что и на портрете был нарисован тот же орденский крест, какой увидел он и на Наталии.

– Я все здесь смотрел на портрет ваш, – сказал он ей, – и не могу не удивляться, что живописец может быть в такой степени и истинным, и лживым. Вот ведь этот портрет и походит на вас в общих чертах, а между тем ни лицо, ни выражение ваше не схвачено.

– Гораздо более следует удивляться, – отвечала Наталия, – тому, что в нем так много сходства со мною, потому что ведь это вовсе не мой портрет, а тетки, которая похожа была на меня и в старости, тогда как я еще была ребенком. Он был писан с нее тогда, как она была почти в моих теперешних летах, и при первом взгляде на ее портрет каждый принимает его за мой. Жалко, что вы не знали этой превосходной женщины; я так много ей обязана. Слишком слабое здоровье да, может быть, слишком большая занятость собою и притом нравственная и религиозная боязливость не дали ей возможности проявить в лице своем перед светом то, чем бы она при других условиях могла быть. И при всем том она была свечой, которая светила лишь немногим друзьям, и в особенности мне.

– Неужели же, – возразил Вильгельм, подумавши немного, так как столько обстоятельств вдруг совпадали и сходились, на взгляд его, между собою, – неужели та прекрасная, с чудной душой женщина, которой тихие признания пришлось прочесть и мне, неужели она ваша тетка?

– Так вы тоже читали эту тетрадь? – спросила Наталия.

– Да! – отвечал Вильгельм. – Читал с величайшим сочувствием, и она даже оказала до некоторой степени влияние на жизнь мою. Особенно поразила меня при этом чтении, можно сказать, та чистота существованья не только собственно ее, но и всех тех, которые ее окружали, и эта самостоятельность ее натуры и даже самая невозможность восприятия чего бы то ни было такого, что не согласовалось бы с благородным, милым настроением ее.

– Ну, так вы, – сказала Наталия, – вы справедливее, и я даже могу сказать, правдивее по отношению к этой прекрасной натуре, нежели многие другие, которым попадала в руки та же самая рукопись. Каждый образованный и вполне развитой человек знает, как много ему приходится бороться и со своей собственной, и с чужой грубостью натуры, знает, чего стоит ему его развитие и как, несмотря на все это, он все же в некоторых случаях думает только о себе и позабывает совершенно о своих обязанностях по отношению к другим. Как часто вынужден бывает добрый человек упрекать себя за то, что он поступил недостаточно деликатно с другими! А между тем когда какая-нибудь прекрасная натура создается слишком нежною, слишком совестливою, так сказать, пересоздается, то к ней все относятся без всякой терпимости и снисходительности. А между тем люди этого рода представляют собою вне нас то же, что внутри нас, – идеалы. Это первообразы не для подражания, а только для стремления вослед им. Над чистоплотностью голландок все смеются, ну а разве друг мой Тереза была бы тем, чем она есть, если бы постоянно не руководилась в домашнем быту своем этой идеей?

– Так вот, наконец, – воскликнул Вильгельм, – вот где! – в подруге Терезы должен я был встретить ту Наталию, к которой так привязана была ее дорогая тетка, ту Наталию, которая от ранней юности была такою нежною, милою, такою готовою на всякую помощь! Такая натура могла произойти только от такого поколения! Какое зрелище представляется мне, когда я теперь припоминаю ваших предков и окидываю взором весь тот круг, к которому вы принадлежите!

– Да, – отвечала Наталия, – вы бы до некоторой степени не могли узнать нас ни из какого другого документа настолько, насколько из этого отчета нашей тетки. Конечно, она, по склонности ко мне, сказала слишком много хорошего обо мне как о ребенке. Ведь когда говорят о ребенке, то никогда о нем самом, а всегда только о том, что из него может выйти.

Вильгельм между тем скоро успел сообразить, что он, следовательно, также имеет некоторые сведения и о происхождении Лотарио, и о его ранней юности. Прекрасная графиня также представилась воображению его в виде ребенка с жемчугами тетки своей на шее; он вспомнил, что и он тоже так близко был к этим жемчугам, когда