Ученические годы Вильгельма Мейстера - Иоганн Вольфганг Гёте

В каком-то маленьком городке кучер отпряг лошадей и поехал обратно. Вильгельм тотчас нанял комнату и тут еще раз задал себе вопрос, ехать ли ему далее или остановиться здесь. В этой-то нерешимости он осмелился еще раз вынуть из кармана записочку, которую получил от Лотарио и в которую все еще не решался заглянуть. В ней было написано следующее: «Присылай ко мне поскорее своего юного друга! Миньоне в эти два последних дня стало гораздо хуже. Как ни печально это обстоятельство, однако ж мне все-таки очень приятно будет с ним познакомиться».

Этих-то последних слов Вильгельм при первом взгляде на записку и не заметил, теперь он испугался их и тотчас решился, что не поедет далее.

– Как! – воскликнул он. – Лотарио, который знает о моих отношениях к графине, не открыл ей, кто я таков? Она не ожидает встретить знакомого ей человека, которого бы лучше было ей и вовсе не видеть, она ожидает чужого – и вдруг явлюсь к ней я! Я могу и теперь представить, как она отступит в ужасе, как покраснеет. Нет, для меня подобная сцена будет просто невыносима!

В это самое время выведены и запряжены были лошади; Вильгельм уже решился разложить свои вещи и остаться. Он был в сильном волнении. Когда он услышал на лестнице шаги девушки, которая должна была доложить ему, что все уже готово, он быстро передумал обо всем том, что вынуждало его тут оставаться, и взгляд его нечаянно упал на записку, которую он все еще держал в руках.

– Ах, боже мой! – воскликнул он. – Да что же это такое! Да ведь это вовсе не графинин почерк – это рука амазонки!

Вошла девушка, попросила его сойти вниз и увела с собою Феликса.

– Неужели же это возможно? – воскликнул он. – Неужели это вероятно? Что делать мне? Оставаться и выжидать разъяснений? Или спешить? Спешить и броситься навстречу неизбежной развязке? Как? Ты стоишь на пути к ней и еще можешь колебаться? Не далее как нынче же вечером ты должен ее увидеть и добровольно думаешь запереться в тюрьму? Да, это ее рука! Она зовет тебя! Ее экипаж запряжен, чтобы везти тебя к ней! Вот когда загадка-то разгадывается сама собою: у Лотарио две сестры! Он знает об отношениях моих к одной из них, но ему, конечно, неизвестно, скольким я обязан другой. Да и она тоже не знает, что в доме ее брата с таким незаслуженным радушием принят был тот самый раненый бродяга, который обязан ей если не жизнью своей, то по крайней мере здоровьем!

Феликс, который между тем внизу уже покачивался в карете, закричал:

– Папа, ступай, ступай сюда скорее! Посмотри на эти чудные облака, на эти дивные краски!

– Иду-иду, – отвечал ему Вильгельм, быстро сбегая с лестницы, – и все небесные явления, которым ты, милое дитя, так дивишься, просто ничтожны в сравнении с тем зрелищем, которого я ожидаю.

Сидя в карете, он стал припоминать все обстоятельства встречи своей с амазонкой.

– Значит, и эта Наталия тоже подруга Терезы. Вот открытие-то, и сколько надежд в будущем! Не странно ли, что опасение заговорить об одной сестре совершенно скрыло от меня существование другой?

С какою радостью посматривал он на Феликса! Он надеялся, что и его, и Феликса ожидает самый радушный прием.

Вечерело. Солнце закатилось, а дорога была не из лучших, почтальон вез утомительно вяло. Феликс успел заснуть, и новые заботы, новые сомнения поднялись в груди нашего друга.

– Что за сумасбродство! Что за порывы тобой руководят! – сказал он сам себе. – Какое-нибудь сомнительное сходство почерков вдруг заставляет тебя приобрести уверенность, вдруг дает тебе повод придумать самую невероятную сказку!

Он опять вынул записочку, и при угасающем свете дня ему показалось, что он снова узнает почерк графини; глаза его не хотели в частностях увидеть того, что подсказало ему вообще сердце.

– Итак, эти кони все же уносят тебя к месту страшного свидания! Быть может, через несколько часов они же повезут тебя и назад. Да еще хорошо, если ты ее найдешь одну! А может быть, тут еще и муж, и баронесса будут? Как изменившеюся найду я ее! Как устою я перед нею на ногах?

Только слабая надежда на то, что везут его на свидание не к графине, а к амазонке, проглядывала изредка сквозь туманные и смутные представления его о близком будущем. Между тем наступала ночь. Карета, стуча, въехала на какой-то двор и остановилась, слуга с восковым факелом в руках вышел из великолепной входной двери и по широким ступеням сошел до самого экипажа.

– Вас уже давно ожидают, – сказал он, отворяя дверцы.

Вильгельм, выйдя из экипажа, взял спящего Феликса на руки, и первый слуга крикнул тотчас же второму:

– Сведи приезжего господина к баронессе!

У Вильгельма, как молния, мелькнула в голове мысль: «Вот счастье! Случайно или преднамеренно, но баронесса здесь. Я должен увидеть ее прежде графини! Верно, графиня уж спит. О вы, добрые гении, помогайте, чтобы это мгновение величайшего смущения могло пройти хоть сколько-нибудь сносно!»

Он вступил в дом и очутился под одним из самых священных кровов, какие когда-либо были над ним – так, по крайней мере, ему показалось. Ослепительный свет спускавшегося сверху фонаря освещал перед ним широкую, отлогую, прекрасную лестницу, вверху разделявшуюся на два колена. Мраморные статуи и бюсты на пьедесталах были расставлены по нишам; некоторые между ними показались ему знакомы. Впечатления ранней юности не исчезают никогда, даже в мелочах – так, например, и Вильгельм узнал в числе статуй музу, принадлежавшую деду его, и узнал не по художественному достоинству ее, а по подклеенной руке и по вставкам в ее одежде. Казалось, он переживает какую-то сказку в действительности. Ребенок начинал тяготить его; он приостановился на ступенях и опустился на колена, как бы желая удобнее обхватить свою ношу, – собственно же говоря, ему просто нужно быто вздохнуть, и он едва мог снова подняться на ноги. Светивший ему слуга хотел взять у него ребенка из рук – Вильгельм воспротивился этому. Затем вступил он в переднюю и к еще большему изумлению своему увидел на стене так хорошо знакомую ему картину, изображающую больного царевича. Он едва успел взглянуть на нее, как слуга уже провел его еще через две комнаты в небольшой кабинет. Там сидела женщина и читала при свече, прикрытой абажуром, тень которого падала ей на лицо. «О, если бы то была она!» – сказал