Ученические годы Вильгельма Мейстера - Иоганн Вольфганг Гёте

шляпой и широкими длинными панталонами, а я утверждал, что костюм этот всего на вершок отстоит от наряда паяца. Ну а теперь ты человеком смотришь – не хватает только косы, в которую я тебя прошу заплести волосы, а то тебя на дороге сочтут за еврея и станут требовать от тебя и пошлин, и вида на проезд[73].

Феликс во время этих бесед пришел в комнату незамеченный приятелями, улегся на диван и заснул.

– Это еще что за зверек? – спросил Вернер.

У Вильгельма в эту минуту не хватило духа сказать правду, да притом ему и не хотелось передавать довольно сомнительную историю такому человеку, как Вернер, который от природы был так недоверчив.

Все общество отправилось осматривать земли, дабы поскорее покончить с условиями приобретенья их. Вильгельм не отпускал от себя Феликса и ради мальчика радовался тому имению, которое предвиделось приобрести. Ребенка все тянуло к вишням и ягодам, которые должны были вскоре созреть, и это напоминало ему не только о временах юности, но и о многосторонней обязанности каждого отца, который постоянно должен думать о доставлении удовольствий своим детям, о поддержке и соразмерности этих удовольствий. С каким любопытством осматривал он рассадники деревьев и здания! Как живо представлял он то, что нужно будет восстановить из упущений в хозяйстве и что именно возобновить из того, что успело прийти в упадок! Он уж не в состоянии был смотреть на мир как перелетная птица, видеть в здании быстросплетенную из зелени беседку, которая засыхает прежде, нежели из нее успеют выйти поселившиеся в ней люди. Все, что он теперь думал затеять, должно было остаться для мальчика, и все, что он намеревался устроить, должно было на прочности своей устоять на несколько поколений. В этом-то смысле окончились его годы ученья, и вместе с новым для него чувством отца он, казалось, приобрел и все доблести гражданина. Он это чувствовал, и ничто не могло сравниться с его радостью.

– О, ненужная строгость морали! – восклицал он. – Ненужная, так как сама природа своими прекрасными путями направляет нас на то, чем бы мы должны быть. И не странны ли требования гражданского общества, которое своею жизнью сначала запутывает нас и сбивает с толку, а потом требует от нас более, нежели сама природа? Горе всякого рода развитию, разрушающему действительнейшие средства истинного развития, имеющему в виду только выводы, результаты и нимало не заботящемуся о том, чтобы осчастливить нас на пути к достижению их!

Как много ни случалось ему видеть в жизни, а все же человеческая природа, казалось, выяснилась ему только из наблюдений над ребенком. Театр, как и весь свет, представился ему только в виде множества высыпанных игральных костей, из которых каждая обозначает поверхностью своею то или другое число и которые, во всяком случае вместе взятые, составляют известную сумму, а здесь – в ребенке – перед ним находилась как бы одна только кость, на гранях которой так явственно вырезаны были все достоинства и недостатки человеческой природы.

Стремление ребенка к познаванию возрастало с каждым днем. Узнавши о том, что вещи имеют свои названия, он захотел узнать названия всех вещей; он воображал себе, что отец его должен был все знать, часто мучил его вопросами и тем самым давал ему повод справляться о таких предметах, которым прежде он посвящал очень мало внимания. К тому же и врожденная всем детям склонность справляться о происхождении, о начале и конце всего выказалась в ребенке очень рано. Когда он спросил, откуда происходит ветер и куда девается огонь, отцу впервые ясно определилась его собственная ограниченность сведений; ему захотелось узнать, как далеко может проникать смелая мысль человека и каким путем достигается полная возможность отдавать другим и себе самому полный отчет в своих знаниях. Особенно радовала отца вспыльчивость ребенка, когда тот видел несправедливое отношение к какому бы то ни было живому существу как признак превосходного характера: ребенок сильно поколотил повариху, которая при нем зарезала несколько голубей. Но это прекрасное представление о будущем развитии замечательного характера должно было вскоре разрушиться у Вильгельма, когда он нашел однажды Феликса, занятого безжалостным умерщвленьем лягушек и растерзыванием бабочек. Эта черта живо напоминала ему людей, которые являются чрезвычайно справедливыми, пока относятся к делу спокойно и наблюдают за действиями своих ближних.

Приятное сознание, что ребенок оказывает прекрасное и действительное влияние на все существование его, было на мгновение нарушено тем, чего Вильгельм не мог не заметить вскоре: на поверку выходило, что более воспитывает его ребенок, нежели он ребенка. Он ничего не умел указать сыну, он не в состоянии был придать его воспитанию такое направление, которое тот не принял сам, и даже те шалости, против которых так сильно вооружалась Аврелия, по смерти ее, казалось, снова стали проявляться с полною силою в ребенке. Точно так же, как и прежде, он никогда не запирал за собою дверей, входя в комнату, никогда не доедал того, что ему накладывали на тарелку, и чрезвычайно бывал доволен, когда ему позволяли есть прямо с блюда, оставлял нетронутым полный стакан и пил прямо из бутылки. И очень мил, очень забавен бывал он тогда, когда садился с книжкой в угол и очень серьезно говорил: «Мне нужно этот урок выучить!» – а сам между тем и не умел и не хотел различать букв.

Подумал Вильгельм о том, как мало до сих пор удалось ему сделать для ребенка, как мало способен он был для него сделать, и в нем поднялось такое беспокойство, которое способно было поколебать все его счастье.

– Неужели мы, мужчины, – сказал он сам себе, – рождены такими эгоистами, что ни о ком, кроме себя, и позаботиться не можем? Разве я мальчика этого не веду точно так же, как вел Миньону? Я одевал этого милого ребенка, ее присутствие меня забавляло, и при всем том я самым жестоким образом пренебрегал воспитанием ее. Что сделал я для ее развития, к которому она так стремилась? Ничего! Я предоставил ее себе самой и всем случайностям, которым только она могла подвергаться в неразвитом обществе, да и для этого мальчика, который тебе казался так мил, прежде даже нежели стал тебе так дорог, сердце твое ни разу не указало тебе хотя что-нибудь сделать! Теперь уже не время терять и свои годы, и чужие – сообрази все и подумай о том, что предстоит тебе сделать для себя самого и для тех добрых существ, которых и природа, и склонность так крепко к