Ученические годы Вильгельма Мейстера - Иоганн Вольфганг Гёте

что могло из всего этого произойти, то почему же не отнеслись ко мне строже? Почему не взглянули на меня серьезнее? Зачем они поощряли мои игры, вместо того чтобы отвлекать меня от них?

– Не тебе считаться с нами! – воскликнул чей-то голос. – Ты теперь спасен и уже стоишь на пути к своей цели. Тебе не придется раскаиваться ни в одной из твоих глупостей, и ни об одной из них ты не вспомнишь с сожалением – трудно себе и представить участь счастливее этой.

Занавес распахнулся перед Вильгельмом: в отверстии рамы в полном вооружении явился старый датский король.

– Я – дух твоего отца, – сказал он, – и ухожу отсюда утешенный, так как желания мои по отношению к тебе сбылись еще гораздо лучше, нежели я и сам мог того ожидать. На крутизну только обходом и можно взобраться, и только по равнине прямые пути ведут от одного места до другого. Прощай же и вспоминай обо мне, если сумеешь употребить в пользу то, что я для тебя приготовил!

Вильгельм был очень тронут. Ему казалось, что он слышит голос отца своего, но он сознавал, что это невозможно; и действительность, и воспоминание – все перепуталось в голове его.

Немного спустя вышел аббат и сел за зеленый стол.

– Подите сюда! – сказал он своему удивленному другу. Тот подошел и взошел по ступенькам.

На ковре, покрывавшем стол, лежал небольшой сверток.

– Тут для вас написано поучение! – сказал аббат. – Усвойте его себе всем сердцем вашим: содержание его очень важно!

Вильгельм взял сверток, развернул и прочитал:

ПОУЧЕНИЕ

Искусство продолжительно, жизнь коротка, суждения трудны, представляющийся случай мимолетен[72]. Действовать легко, думать очень трудно, действовать по обдуманному плану неловко. Всякое начало радостно, порог есть место ожиданий. Мальчик изумляется, он решается на что-либо под влиянием впечатления, он учится резвясь и играя, и важное незаметно для него наступает… Нам прирождена способность к подражанию, но чему именно должны мы подражать, это бывает очень трудно узнать. Редко встречается в жизни превосходное, еще реже оценивается оно нами по достоинству. Нас привлекает обыкновенно высота, а не те ступени, которые к ней ведут; охотно идем мы и по равнине, если видим впереди вершину. Только известной части искусства можно бывает научиться, художник всецело объемлет его. Кто знаком с искусством лишь наполовину, тот вечно заблуждается, хоть и много говорит, кто обладает искусством вполне, тот стремится только действовать и говорит обыкновенно или редко, или не сразу. Первые ничего не скрывают и силы никакой не носят в себе, ученье их подобно испеченному хлебу, который вкусен и сытен только на один день, но муки сеять нельзя, точно так же как и семян нельзя молоть. Хороши слова, но они не лучшее изо всего: лучшее трудно бывает объяснить словами. Дух, служащий основою всех наших действий, – вот что выше всего. Только дух способен бывает усвоить себе действие и воспроизвести его. Никто, поступая правильно, не сознает того, что делает; но мы все очень хорошо знаем несправедливости наши. Кто действует только посредством внешних знаков, тот либо педант, либо обманщик, либо колпак. Много бывает таких; им хорошо, когда они вместе. Болтовней своей они отталкивают от себя ученика, а упорная посредственность их способна отпугнуть от них самых лучших. Учение истинного художника открывает нам внутренний смысл предметов, ибо там, где недостает у них слов, за них говорит самое дело. Истинный ученик поучается развивать неизвестное из известного и этим путем приближается к своему учителю.

– Довольно покамест! – сказал аббат. – Остальное в свое время! Теперь ступайте и осмотрите эти шкапы.

Вильгельм подошел к шкапам и стал читать надписи на свитках. С изумлением увидел он там «Годы ученья Лотарио», «Годы ученья Ярно» и свои собственные «Годы ученья»; все это было составлено в один ряд с «Годами ученья» многих других, которых имена были ему неизвестны.

– Могу ли я надеяться, что мне позволено будет заглянуть в эти свитки?

– Для вас теперь здесь ничто не может оставаться тайною.

– Могу я задать вам вопрос?

– Несомненно! И можете рассчитывать на решительный ответ, если вопрос ваш касается обстоятельства, которое вам близко к сердцу и должно быть близко.

– Ну хорошо же! Так скажите же мне вы, странные и мудрые люди, взглядом своим проникающие столько тайн, скажите же мне: точно ли Феликс – мой сын?!

– Как хорошо, что вы именно об этом нас спросили! – воскликнул аббат, радостно потирая руки. – Феликс действительно ваш сын. Клянусь вам святейшими тайнами нашими: Феликс ваш сын. А по своему настроению нравственному покойная мать его не была недостойна вас. Примите же этого милого ребенка из наших рук! Обернитесь и будьте смело счастливы!

Вильгельм услыхал за собою шорох. Он обернулся и увидел, что из-под ковра входной двери плутовато выглядывает детское личико; то был Феликс. Мальчик тотчас же спрятался, когда увидел, что его заметили.

– Выходи! – крикнул ему аббат.

Он выбежал из своей засады – отец бросился ему навстречу, взял его на руки и прижал к сердцу.

– Да, я чувствую теперь, – воскликнул он, – что ты – мой! Откуда это ты взялся, милый мой, именно теперь, в эту минуту?

– Не спрашивайте! – сказал аббат. – Поздравляю тебя, юноша! Твои ученические годы миновали, природа дала тебе выпускное свидетельство.

Книга восьмая

Глава I

Феликс побежал в сад, Вильгельм с восторгом последовал за ним. Прекраснейшее утро придавало каждому предмету новые прелести, и Вильгельм вкушал лучшее мгновение своей жизни. Феликс являлся для него чем-то новым в этом вольном и прекрасном свете, и самому Вильгельму не менее новыми казались и все те предметы, о которых малютка беспрестанно и неутомимо его расспрашивал. Наконец повстречался с ним садовник, который должен был пересказать им названия некоторых растений и объяснить их употребление. Вильгельму вся природа являлась в каком-то новом свете, и только любопытство, любознательность ребенка заставили его впервые почувствовать, как мало до того времени обращал он внимания на весь внешний мир, как мало он знал и как ничтожны были его сведения. В этот день – приятнейший в его жизни – как бы началось и собственное его развитие, он почувствовал, что необходимо ему самому учиться, так как ему предстояло учить другого.

Ярно и аббат не показывались потом целый день. Вечером они явились и привели с собою какого-то незнакомца. Вильгельм с изумлением пошел ему навстречу и не верил глазам своим: незнакомец был Вернер, который тоже с