Ученические годы Вильгельма Мейстера - Иоганн Вольфганг Гёте

меня слушать? Итак, я должна наконец смолкнуть, но листки эти не должны погибнуть: быть может, они еще дойдут до тебя тогда, когда уже саван прикроет уста мои и когда слуха моего уже не достигнут вопли твоего раскаяния. Единственным утешением моей печальной жизни до последней минуты будет то, что я не виновна была против тебя, хотя и не смею назвать себя невинною».

Вильгельм не мог продолжать более – он вполне предался своей горести, и ему стало еще тягостнее, когда вошел к нему Лаэрт, от которого он старался скрыть свои ощущения. Тот принес с собою кошелек с червонцами, стал их считать и пересчитывать, уверяя Вильгельма, что ничего в свете не может быть приятнее, как когда готовишься разбогатеть; на этом пути уж почти ничто не может ни потревожить, ни задержать. Вильгельм вспомнил свой сон и засмеялся, но в то же время с ужасом вспомнил, как в том же самом сновидении Марьянна оставила его и последовала за его умершим отцом и как они оба подобно легким, бестелесным существам понеслись вокруг сада. Лаэрт оторвал его от грустных размышлений и повел в кофейню, где тотчас же собрались около него разные лица, некогда восхищавшиеся им на сцене; они ему очень обрадовались, но очень сожалели о том, что он, как слышно было, покидает сцену. Они так разумно и определенно говорили о нем и его игре, о степени его таланта, о своих надеждах на него, что Вильгельм наконец с чувством воскликнул:

– О, как бы бесценно было мне это участие несколько месяцев назад! Как поучительно, как отрадно было бы оно для меня! Я бы никогда не решился покинуть сцену и никогда бы не дошел до того, чтобы отчаиваться в участии со стороны публики.

– До этого во всяком случае дело не должно бы допускать, – сказал пожилой человек, выступая из толпы. – Публика велика, истинный ум и искреннее чувство не так редки в ней, как вообще многие привыкли думать, но только художник никогда не должен требовать безусловного одобрения тому, что он производит, ибо менее всего ценить можно именно то, что безусловно, а все условное принимается не слишком благоприятно господами артистами. Я очень хорошо знаю, что тот, кто думает чего-нибудь добиться и что-нибудь сделать в жизни и искусстве, должен непременно все старательно обдумывать, когда же дело сделано и закончено, то стоит только внимательно выслушать многих, и при некоторой практике из этих многих отзывов уж можно составить себе полное суждение о деле, ибо те, которые бы могли избавить нас от этого труда, по большей части не подают вовсе голоса.

– А вот это-то и нехорошо! – сказал Вильгельм. – Мне так часто случалось слышать, что люди, которые сами не высказывались относительно разных хороших дел, все же сожалели и жаловались на то, что другие не делали этого.

– Ну, так мы же сегодня выскажемся! – закричал какой-то юноша. – Вы с нами должны сегодня откушать, и мы припомним все то, чем обязаны были вам, а также и доброй Аврелии.

Вильгельм уклонился от приглашения и отправился к госпоже Мелина, с которой хотел переговорить о детях, думая взять их от нее.

Тайна, открытая ему старухой, не слишком прочно была им скрыта. Он выдал себя невольно, когда увидел прекрасного Феликса.

– О, дитя мое! – воскликнул Вильгельм. – Милое дитя мое!

Он приподнял его и прижал к сердцу.

– Отец, что ты мне привез? – спросил ребенок.

Миньона взглянула на них обоих, как бы желая предупредить Вильгельма против излишней откровенности.

– Это что за новость? – сказала госпожа Мелина.

Детей увели, и Вильгельм, который не думал вовсе, что обязан строго хранить тайну старухи, открыл своей приятельнице все, что ему было известно. Госпожа Мелина посмотрела на него, улыбаясь.

– О вы, легковерные мужчины! – воскликнула она. – Если только что-нибудь понравится вам, то вы охотно позволите взвести на себя всякую небылицу, но зато случается, что вы уж ни на что не обращаете внимания и умеете ценить только то, на что вам привелось положить клеймо вашей прихотливой страсти.

Она не могла подавить вздоха, и если бы Вильгельм не был в ту минуту глух и слеп ко всему, то он бы в этом обращении непременно заметил то особенное расположение, которое она к нему постоянно чувствовала.

Он стал говорить с нею о детях, о том, что он удержит Феликса, а Миньону отправит в деревню. Госпожа Мелина, хотя и очень неохотно расставалась с ними обоими, нашла все же предположение его не только хорошим, но и полезным по отношению к детям: Феликс у нее совсем избаловался, а Миньона, по-видимому, нуждалась в свежем воздухе и в иных условиях жизни – бедное дитя это было болезненно и никак не могло поправиться.

– Не думайте, – продолжила госпожа Мелина, обращаясь к Вильгельму, – что я ни на чем не основывала бы своих сомнений относительно того, что Феликс ваш сын. Старухе, конечно уж, не следует слишком много верить, но, впрочем, случается, что даже и тот, кто придумывает небылицы в видах своей пользы, может иногда и правду сказать, если от этой правды он думает остаться в барышах. Старуха Аврелию уверила, что Феликс – сын Лотарио, а у нас, женщин, есть та странная особенность, что мы от души любим детей наших любовников, если только знаем матерей их и не относимся к ним с ненавистью.

В это время Феликс вбежал в комнату – она обняла его так горячо, как прежде с ней этого не случалось.

Вильгельм поспешил домой и приказал позвать к себе старуху, которая, однако же, не пришла к нему раньше сумерек. Он был раздосадован и сказал ей:

– Постыднее всего кажется мне в жизни каждого человека ложь и изобретенье всяких небылиц! Ты уж этим много зла успела наделать, и вот теперь, когда твое слово может меня на весь век осчастливить, теперь я останавливаюсь в недоумении и не смею заключить дитя в мои объятия, тогда как я был бы несказанно счастлив, если б знал, что оно мне несомненно принадлежит. Я не могу смотреть на тебя без ненависти и презрения!

– Ваше обращение, уж если сказать правду, – отвечала ему старуха, – становится просто невыносимо для меня. Ну если б даже он и не был вашим сыном, он все же прекраснейший, милейший ребенок, для которого бы, кажется, ничего не жалко было, лишь бы постоянно иметь его около себя. Разве он не заслуживает ваших забот? Разве и я тоже за все мои заботы о нем,