Ученические годы Вильгельма Мейстера - Иоганн Вольфганг Гёте

и с такою же нежностью, ведь я теперь гораздо более принадлежу ему, чем тогда, когда я еще не была освобождена благородною решимостью от моих уз». «Но, – прибавила она по некотором размышлении, – я не совсем еще и не все высказала и должна еще решиться на крайнее средство, чтобы сделаться достойной его и быть уверенной в том, что он принадлежит мне. Я должна ему во всем открыться, объяснить ему мое положение и потом предоставить ему на волю удержать меня при себе или оттолкнуть от себя. Эту сцену готовлю я и для него, и для себя, и если бы он, по чувству, способен был оттолкнуть меня от себя, тогда бы я опять вполне принадлежала себе одной, я бы нашла себе утешение в самом наказании своем, я перенесла бы с терпением все, что судьбе угодно было бы наложить на меня».

Среди таких-то размышлений и надежд ожидала вас бедная девушка – и вы не пришли. О! Как мне описать вам состояние ожидания и надежд ее? Я еще, кажется, как живую вижу тебя перед собою, кажется, еще слышу, как ты искренне и как страстно говоришь о человеке, который еще не успел выказать по отношению к тебе своей жестокости!

– Добрая, милая Барбара! – воскликнул Вильгельм, вскакивая со своего места и хватая старуху за руку. – Довольно тебе прикидываться, довольно подготовлять меня! Твой равнодушный, спокойный и довольный тон тебя поневоле выдает. Отдай мне Марьянну! Она жива, она тут где-нибудь, близко! Ты недаром избрала для посещения своего теперешний поздний, одинокий час, недаром подготовила ты меня этим восхитительным рассказом. Где она у тебя? Где ты ее скрыла? Я во всем тебе верю, во всем заранее обещаюсь верить, если ты мне ее покажешь, если ты снова возвратишь ее моим объятиям. Передо мной, как тень, уже промелькнул ее образ – дай же мне снова обнять ее и прижать к груди моей! Я упаду перед нею на колени, я стану умолять ее о прощении, я пожелаю ей успеха в борьбе с тобою и с самой собой, я подведу к ней моего Феликса. Пойдем! Куда ты заставила ее спрятаться? Не оставляй же далее ни ее, ни меня в недоумении! Твоя цель достигнута. Где ты ее укрыла? Поскорее дай мне осветить ее этой свечой! Дай мне снова увидеть прекрасное лицо ее! – И он стащил старуху со стула.

Та пристально посмотрела на него, потом слезы брызнули у ней из глаз, и тяжкая горесть охватила все существо ее.

– Несчастный! – воскликнула она. – Вы еще способны заблуждаться и надеяться! Да, я точно укрыла ее, но под землю. Ни свет солнца, ни свет свечи уже никогда более не осветят ее прекрасного лица! Поведите милого Феликса на могилу ее и скажите ему: «Тут погребена твоя мать, которую отец твой отвергнул от себя, не выслушав ее оправданий!» Нет, сердце мое уже не бьется нетерпеливо от желания ее увидеть, не ждет она и в соседней комнате конца моего правдивого или ложного рассказа – она там в том мрачном покое, в который не проникнуть к ней ни одному жениху, из которого она уже не выйдет навстречу ни одному милому! – И она бросилась на колени и, положив голову на стул, горько заплакала.

Тут только Вильгельм вполне убедился в том, что Марьянны действительно в живых не было; он был в самом жалком положении. Старуха поднялась.

– Мне больше вам нечего рассказывать, – сказала она и бросила на стол пакет. – Вот эти письма и бумаги заставят вас раскаяться в жестокости вашей. Прочтите эти листки, не заливаясь слезами, если вы это найдете возможным.

Она тихонько ушла, а Вильгельм в ту ночь так и не решился вскрыть сумочку с письмами. Он сам подарил эту сумочку Марьянне; он знал, что она тщательно прятала в нее каждый листочек, получаемый от него. И только уж на другой день мог он совладать с собою. Он развязал ленту, которою сумка была связана, и оттуда посыпались маленькие записочки, писанные его рукою карандашом и напомнившие теперь ему о мельчайших подробностях их отношений, с первого и веселого дня их знакомства до последнего дня их жестокой разлуки. С сильною сердечною болью прочел он небольшое собрание записочек, написанных к нему уже после разлуки и, судя по содержанию, вероятно, отосланных Вернером обратно и не допущенных до него.

«Ни одно из моих писем не могло до тебя дойти, просьбы и мольбы мои тебя не достигли! Неужели ты сам отдавал эти жестокие приказания? Неужели я точно не увижу тебя более? Попробуй еще раз. Прошу тебя: приди! о, приди! Брось меня после, если хочешь, но дай же себя еще раз прижать к сердцу!»

«Когда, бывало, прежде я сиживала около тебя, смотрела в глаза тебе и от всего сердца с любовью и доверием говаривала тебе: „Милый, милый, добрый муж!“, тебе это так было приятно, ты так часто заставлял меня повторять себе эти слова!.. Я еще раз повторяю: „Милый, милый, добрый муж! Будь так же добр ко мне, как прежде! Приди ко мне и не оставь меня погибнуть в моем несчастном положении!“»

«Ты считаешь меня виновною. Да, я и точно виновна, но не настолько, насколько ты думаешь. Приди, доставь мне последнее утешение: дай мне высказаться перед тобой вполне – и потом пусть будет со мною, что будет».

«Не только ради меня, но и ради тебя самого умоляю тебя прийти ко мне. Я чувствую по себе, как невыносимо тяжко должно быть тебе избегать меня. Приди, чтобы поскорее сократить жестокую нашу разлуку! Я, быть может, никогда не была достойна тебя настолько, насколько в ту именно минуту, когда ты меня оттолкнул от себя в бездонную пропасть!»

«Ради всего святого, ради всего, что может тронуть человеческое сердце, я призываю тебя! Дело идет о душе, о жизни, о двух жизнях, из которых одна по крайней мере должна быть навеки драгоценна для тебя. Ты в огорчении своем, быть может, не поверишь и этим словам моим, но все же и в самый час смерти я скажу: „Дитя, которое теперь вынашиваю я под сердцем, – твое дитя“! С тех пор как я тебя люблю, никто не коснулся даже и руки моей. О! Если бы и в юности моей я могла видеть около себя твою любовь и твое прямодушие!»

«Ты не хочешь