Ученические годы Вильгельма Мейстера - Иоганн Вольфганг Гёте

за все труды мои не заслуживаю хоть небольшого пожизненного пособия!? Ох вы, господа, на которых ничем не угодишь! Хорошо вам говорить о правде и прямоте! Ну а что бы вы заговорили, как бы сами-то побыли на месте бедняги, которой приходится в стесненном положении своем самой прокладывать себе дорогу среди холодной людской толпы – без друзей, без всякой помощи и совета? Читали ли вы письма Марьянны? Ведь это все те самые, которые она писала вам в то несчастное время. Напрасно пыталась я с вами сойтись, доставить вам эти письма: ваш жестокосердый зятенек так ловко опутал вас, что все хитрости, все уловки оказались напрасны, и под конец, когда он стал мне и Марьянне угрожать тюрьмой, я уж, конечно, должна была отказаться от всякой надежды. Разве все известное вам не доказывает вам правоты моих слов? И разве вас не выводит из всякого сомнения письмо самого Норберга?

– Какое письмо? – спросил Вильгельм.

– А разве вы его не нашли в сумочке? – спросила его старуха.

– Я еще не все успел там перечесть.

– Дайте сюда сумочку. На этом-то документе все и основывается. Несчастная записка Норберга была причиной печального недоразумения, а это письмо, писанное его рукою, может для вас разрешить тот узел, до которого вы хотите добраться.

Она вынула из сумочки письмо. Вильгельм узнал его ненавистный почерк, собрался с духом и прочитал следующее: «Скажи на милость, барышня, как ты это ухитрилась надо мной? А я-то думал, что меня и богиня любви не могла бы превратить в воздыхателя! Ты от меня пятишься, вместо того чтобы встретить меня с распростертыми объятиями, ты отнеслась ко мне так, что это бы, право, можно было, пожалуй, с твоей стороны принять и за отвращение. Ну статочное ли это дело, чтобы я проводил целую ночь в одной каморке со старухой Барбарой на каком-то сундуке, а возлюбленная-то моя была отделена от меня только двумя дверьми?! Я тебе скажу, что уж это чересчур! Я пообещал, что дам тебе одуматься, не тотчас стану приступать к тебе, а просто на стену готов лезть из-за каждой четверти часа. Разве я тебя не подарил всем, чем мог, чем умел? Разве ты еще способна сомневаться в любви моей? Что тебе нужно? Скажи только – и ни в чем-то у тебя не будет недостатка! Чтобы ему пусто было, тому попу, который тебе вбил в голову подобную чепуху! Ведь нужно же было тебе попасть на такого! Видно, много есть между ними таких, которые за молодежью умеют присматривать… Ну да ладно! Я тебе повторяю, что так далее не может дело оставаться, и через два дня я должен от тебя получить ответ. Я ведь скоро снова собираюсь уезжать, и если ты опять не будешь ко мне мила и любезна по-прежнему, то уж тебе меня и не видать больше».

В таком тоне продолжалось письмо и далее и как бы назло, вращаясь около одного и того же пункта, удостоверяло Вильгельма в справедливости слышанного им от Барбары.

Другое подобное же письмо легко доказывало, что Марьянна не уступила и впоследствии, и Вильгельм из него, а равно и из многих других, не без глубокой горести узнал историю несчастной девушки до последней ее минуты.

Впоследствии старуха мало-помалу сумела смягчить Норберга, известив его о смерти Марьянны и убедив в том, что Феликс его сын; он ей несколько раз посылал деньги, которые она, конечно, приберегала для себя, так как сумела ребенка сбыть на попечение Аврелии. Однако же ей не удалось долго пользоваться этими средствами: Норберг благодаря шумной и распутной жизни промотал вскоре большую часть своего состояния, и множество последующих любовных историй со временем сделали его невнимательным к мнимому сыну.

Как все это ни казалось правдоподобно, как ни сходились все условия до мелочей в подтверждении известных Вильгельму обстоятельств, он все же не решался еще предаться радостному чувству, ему почему-то страшен казался подарок, который приходилось ему получить из рук злого духа.

– Ваша мнительность, – сказала старуха, угадывая его настроение души, – может быть излечена только временем. Смотрите, пожалуй, на этого ребенка как на чужого, да лишь бы только повнимательнее за ним удалось вам следить! Подмечайте его дарования, его свойства и способности, и если мало-помалу не узнаете в нем себя, то, видно, вы непрозорливы! Уж я вас в том могу уверить, что, будь я мужчина, мне бы никто ребенка не подкинул. Ну да это, впрочем, счастье для нас, женщин, что мужчины в этих случаях не слишком проницательны!

После всего этого Вильгельм условился со старухой: он хотел взять Феликса с собою, а она должна была препроводить Миньону к Терезе и потом уже, где ей вздумается, проживать тот небольшой пенсион, который он назначит.

Он велел позвать к себе Миньону, чтобы приготовить ее к этой перемене.

– Мейстер, – сказала она, – оставь меня при себе, мне только тогда и будет хорошо.

Он стал ей доказывать, что вот она теперь уж выросла и нужно что-нибудь сделать для ее дальнейшего воспитания.

– Я и так уж довольно воспитана для того, чтобы уметь и любить, и печалиться, – возразила она.

Он обратил ее внимание на состояние ее здоровья, требовавшее постоянных забот и присмотра искусного врача.

– Зачем непременно обо мне заботиться, – сказала она, – когда и без того столько забот у тебя?

Как он ни бился, убеждая ее, что теперь ему нельзя взять ее с собою, что он притом же передает ее на руки людей, у которых он часто будет с нею видеться, она как будто ничего из всего этого и не слыхала.

– Так ты не хочешь, чтоб я с тобой жила? – сказала она. – Ну, может быть оно и лучше. Так отошли ты меня к старому арфисту! Бедняжка так одинок теперь!

Вильгельм старался ей втолковать, что старику живется очень хорошо.

– Меня к нему беспрестанно тянет, – отвечала девочка.

– А между тем я не заметил вовсе, чтобы ты так была к нему расположена в то время, как он еще жил с нами, – сказал Вильгельм.

– Когда он не спал, я его боялась и никак не могла смотреть ему в глаза, но когда он, бывало, ляжет спать, то я очень любила около него сидеть, обмахивать с него мух и просто насмотреться на него не могла. О! Он помогал мне в самые страшные минуты! Никто и не знает, чем я ему обязана… Да знай я только дорогу, я бы уж давно сбегала к нему!

Вильгельм долго толковал