Ученические годы Вильгельма Мейстера - Иоганн Вольфганг Гёте

покупать, не заплативши денег; долги ее ужасно пугали, ей бы скорее самой хотелось другим давать деньги, нежели брать их от других, и вот пришлось ей, бедной, пожертвовать собою, чтобы выпутаться из множества мелких долгов.

– А разве ты не могла ее спасти? – прервал ее Вильгельм.

– Да как же! – отвечала старуха. – Много спасешь голодом да нуждою, гореванием да лишениями! Да я на это никогда и не годилась!

– Отвратительная, низкая сводня! Так ты-то и принесла в жертву это несчастное создание своей ненасытной утробе?

– Гораздо было бы лучше, если бы вы себя поумерили да поудержались от брани, – отвечала старуха. – Коли хотите ругаться, так ступайте в ваши обширные знатные дома да и посмотрите там на матерей, которые сильно озабочены тем, чтобы для своих милых, прелестных дочек подыскать мужчину что ни есть хуже, лишь бы у него при этом деньги водились. И посмотрите, как это бедное создание дрожит и трепещет перед судьбой своей и нигде не может найти себе утешения, пока опытная приятельница ей не растолкует, что только супружество может ей дать полное право располагать по своему усмотрению и своим сердцем, и своею особой.

– Молчи! – вскричал Вильгельм. – Или ты думаешь, что одно преступление может быть оправдано другим? Рассказывай далее и избавь меня от твоих собственных рассуждений!

– Так слушайте и не бранитесь! Марьянна, против моей воли, стала принадлежать вам. По крайней мере при этом приключении я не могу себя ни в чем упрекнуть. Норберг возвратился и поспешил увидеться с Марьянной, которая приняла его холодно и сердито и даже поцеловать себя не позволила. Мне нужно было пустить в ход все мое искусство, чтобы извинить ее поведение; я ему растолковала, что духовник возбудил в ней сильные угрызения совести и что пока эти угрызения не успокоятся немного, надо будет относиться к ним как можно осторожнее. Я добилась того, что он ушел, и обещала ему уговорить Марьянну. Он был богат и груб, но в нем была и добрая основа, и притом он любил Марьянну чрезвычайно. Итак, он обещал потерпеть, а я стала хлопотать о том, чтобы не заставить его терпеть слишком долго, но с Марьянной сладить было трудно. Я уговорила ее – можно почти сказать, заставила ее – наконец написать к ее любовнику и пригласить его к себе на ночь, угрожая, что в противном случае я ее должна буду покинуть. Тут-то вы и зашли к нам и случайно унесли с собою в платке его ответ. Ваш нежданный приход испортил все дело. Едва вы успели уйти, как снова началось мученье: она клялась, что не хочет и не может вам изменить, и с такою горячностью, так из себя выходила, что мне ее, право, было жаль. Наконец уж я ей обещала, что и в эту ночь также собираюсь успокоить Норберга и удалить его под разными предлогами. Я упросила ее лечь в постель, но она мне, как кажется, не доверяла; она не разделась и наконец, взволнованная и заплаканная, так в платье и заснула. Пришел Норберг, и я старалась его удержать: я опять выставила ему в самом мрачном свете Марьяннины угрызения совести и ее раскаянье. Он желал только повидаться с ней, и я пошла к ней в комнату, чтобы ее приготовить к его посещению; он пошел за мною, и мы вместе с ним подошли к ее постели. Она проснулась, с яростью вскочила и вырвалась у нас из рук; она заклинала, молила, просила, угрожала и уверяла, что ни за что не согласится удовлетворить его желаниям. Она была даже настолько неосторожна, что проронила несколько слов и о своей настоящей страсти, которые, однако же, бедняжка Норберг истолковал себе в смысле религиозного увлечения. Наконец он ушел от нее, и она заперлась. Я еще долго его продержала у себя и говорила с ним о ее состоянии, о том, что она беременна и что уж потому следует щадить бедную девушку. Он так обрадовался тому, что ему предстояло быть отцом, так радовался возможности иметь сынка, что дал заранее свое согласие на все, чего бы она от него ни потребовала, и даже уж лучше решился предпринять небольшую поездку куда-нибудь на время, лишь бы не запугать свою милую и не повредить ей душевными волнениями. С этим-то настроением он под утро и вышел от меня, и вот, сударь, коли уж вы там стояли на часах, то для вашего собственного счастья следовало бы заглянуть в душу вашего соперника, которого вы представили таким обласканным, таким счастливым и появление которого на нашем пороге привело вас в такое отчаянье.

– Правду ли ты говоришь? – сказал Вильгельм.

– Настолько правду, – отвечала старуха, – что еще надеюсь привести вас в действительное отчаянье. Да, вы бы действительно отчаялись, если бы я вам могла живо представить картину нашего следующего утра. Какая она встала веселая! Как ласково стала звать меня к себе! Как горячо благодарила меня! Как крепко прижимала меня к груди своей! «Ну, – сказала она, с улыбкой посматриваясь в зеркало, – теперь я опять могу с удовольствием посмотреть на себя, взглянуть себе в лицо, так как снова принадлежу себе и своему единственному, любимому другу! Ведь как это приятно не дать себя одолеть! Какое блаженство для нас, когда мы можем следовать одному только сердечному влечению! Как я тебя благодарила, что ты вошла в мое положение, что ты в мою пользу на этот раз употребила и ум свой, и хитрость! Помогай мне и всегда так и придумывай то, что может меня действительно осчастливить!»

Я ей уступила и не хотела ее дразнить, я даже тешила ее кое-какими надеждами, и она меня так мило, так весело ласкала! Чуть только она отходила на минуточку от окошка, я уж должна была стоять у окна на часах, потому что вы должны были пройти мимо, а уж вас непременно хотели видеть. Так весь день прошел в тревогах. К ночи мы уж, конечно, ожидали вас в известном часу. Я и на лестнице прислушивалась, однако мне надоело, и я опять вернулась к ней. К удивлению моему, я нашла ее переодетою в ее офицерское платье – она была необыкновенно весела и привлекательна. «Разве я не заслуживаю, – сказала она, – того, чтобы сегодня нарядиться в мужское платье? Разве я не храбро вела себя? Пусть же мой милый увидит меня сегодня в том самом виде, в каком видел меня в первый раз! Я прижму его гораздо свободнее к сердцу, нежели тогда, хоть