Ученические годы Вильгельма Мейстера - Иоганн Вольфганг Гёте

– Разум жесток, – сказала она. – Сердце лучше разума. Ну хорошо, я пойду куда хочешь, только оставь мне твоего Феликса!

После всех разговоров и переговоров она так и осталась при своем мнении, и Вильгельм, наконец, должен был решиться передать обоих детей старухе и вместе отправить их к Терезе. Это было тем более легко для него, что он все еще не решался признать прекрасного Феликса за сына. Он взял его на руки и стал носить по комнате. Ребенку захотелось посмотреть на себя в зеркало, и Вильгельм, сам того не сознавая, поднес его очень охотно к зеркалу и искал сходства между собою и ребенком. Ему на мгновенье сходство это показалось как будто очень вероятным, и он прижал ребенка к груди, но вдруг, испугавшись мысли, что он, может быть, обманывается, поставил ребенка на пол.

– О! – воскликнул он. – Если бы я мог себе присвоить это неоцененное сокровище и его потом бы у меня отняли, я был бы несчастнейшим из людей!

Дети уж уехали, и Вильгельм хотел теперь формально распрощаться с театром, но вдруг почувствовал, что уж давно простился с ним и ему остается только удалиться. Марьянны не было в живых, а оба добрых гения его удалились, и он мысленно спешил отправиться вослед им. Прекрасный мальчик очаровательным, хотя и неясным видением носился в его воображении – он представлял его бегающим об руку с Терезой по полям и лесам, и казалось, видел уже, как он развивается на открытом воздухе под надзором своей веселой и свободной спутницы. Тереза стала ему еще дороже с тех пор, как он стал воображать себе ребенка в ее обществе. Даже в театре в толпе зрителей он улыбался, вспоминая о ней, с ним делалось почти то же, что и с нею: образы, словно живые, представлялись его воображению.

Серло и Мелина были чрезвычайно любезны по отношению к нему, как только заметили, что он не заявляет ни малейших притязаний на свое прежнее место. Часть публики еще раз желала его увидеть на сцене, но это уж было для него просто невозможно, да притом изо всей труппы ему не хотелось прерывать сношений только с госпожою Мелина.

И вот пришлось ему прощаться с этою приятельницею. Он был растроган и сказал:

– Если бы человек мог не зазнаваться, не сулить ничего в будущем! Ведь часто и самого ничтожного не может он сдержать, а уж о важном-то и говорить нечего. Как мне стыдно бывает вспоминать то, что я всем вам обещал в ту несчастную ночь, когда мы, больные, ограбленные, избитые и израненные, теснились в жалкой корчме! Как тогда несчастие возвышало дух мой и какое сокровище думал я найти в исполнении моего доброго намеренья! И вот из всего этого ничего, ничего не сбылось! Я уезжаю от вас как ваш должник и счастье мое, что на мое обещание потом никто не обратил внимания и не напомнил мне о нем ни разу.

– Не будьте же несправедливы к себе! – отвечала госпожа Мелина. – Если никто не признает того, что вы для нас сделали, то уж я, по крайней мере, никогда сделанного вами не забуду. Не будь вас с нами, наше положение было бы совсем иным. Ведь и с предположениями нашими бывает то же, что с желаниями: они вовсе не походят на себя тогда, когда приведены в исполнение, и нам всегда кажется, что мы ничего не сделали, ничего не достигли.

– Вы вашим дружеским истолкованием не успокоите моей совести, – сказал Вильгельм, – и мне все же будет казаться, что я у вас в долгу.

– Может быть, вы и точно в долгу у нас, – отвечала госпожа Мелина, – но только не в том смысле, в каком вы это понимаете. Мы считаем стыдом для себя неисполнение обещания, произнесенного нашими устами. О, друг мой, хороший человек самым присутствием своим всегда так много обещает! Доверие, которое он возбуждает к себе, расположение, внушаемое им, и надежды, которые он в нас поддерживает, бесконечны, он и невольно становится должником нашим, и остается в долгу у нас, сам того не зная. Прощайте! Хотя наши внешние обстоятельства и очень счастливо устроились под вашим руководством, однако же разлука с вами оставляет в душе моей такой пробел, который не легко будет пополнить.

Перед отъездом из города Вильгельм написал еще довольно обширное письмо к Вернеру. Они и до того уже от времени до времени переписывались, но так как не могли сойтись во взглядах, то и перестали писать друг другу. Но теперь Вильгельм снова начал сближаться во взглядах с Вернером – он собирался сделать именно то, чего тот желал так усердно, он мог теперь сказать: «Я покидаю театр и сближаюсь с людьми, которые должны, несомненно, вывести меня на путь чистой и верной деятельности». Он даже навел справки о своем состоянии, и ему вдруг показалось очень странно то, что он так долго о нем не беспокоился. Он вовсе не знал, что все люди, сильно занятые своим образованием и развитием нравственным, обыкновенно мало прилагают заботы к своим делам и обстоятельствам внешним. Вильгельм находился именно в этом положении, и только теперь заметил он, что нуждается во внешних вспомогательных средствах для самостоятельного действия. И он отправился в путь в совершенно ином настроении, чем прошлый раз: в будущем все ему улыбалось, и он надеялся, что даже и на пути встретится ему что-нибудь приятное.

Глава IX

По прибытии в имение к Лотарио Вильгельм застал там большую перемену. Ярно вышел к нему навстречу с известием, что дядя умер и Лотарио отправился принимать оставшееся после него наследство.

– Вы приехали как раз вовремя, – сказал он, – чтобы помочь мне и аббату. Лотарио поручил нам покупку очень важных земель по соседству с нами; о них уж давно велись у нас переговоры, и вот мы теперь очень кстати успели найти и деньги, и кредит для этой покупки. Одно только при этом тревожило нас, а именно то, что один из иностранных торговых домов тоже имел виды на те земли. И вот мы теперь решаемся действовать с ним заодно, потому что в противном случае мы бы только неразумно и напрасно подняли цену этих земель. Мы, как кажется, имеем дело с очень умным человеком. Вот мы теперь и рассчитываем и пригоняем, да притом же приходится и о том