Ученические годы Вильгельма Мейстера - Иоганн Вольфганг Гёте

– Разрешите мне эту загадку! – воскликнул Вильгельм.

– Дело в том, – отвечал Лаэрт, – что мне за мою беготню теперь деньги платят; хозяин одного большого торгового дома извлекает теперь барыши из моей подвижности, моих занятий и знакомств и уделяет мне часть этих барышей. Дорого бы я при этом дал за возможность возбудить к себе доверие и в женщинах: в том же доме и у того же патрона есть прехорошенькая племянница, и я замечаю, что если бы я захотел, то мог бы сделаться совсем человеком.

– А знаете ли вы, – сказала госпожа Мелина, – что в это время и у нас тоже устроилась свадьба? Серло публично обручился с прекрасной Эльмирой, так как отец отнесся очень неприязненно к их тайным шашням.

Так разговаривали они обо всем, что произошло в его отсутствии, и он мог очень хорошо заметить, что он уж давно не считается, собственно говоря, членом труппы.

С нетерпением ожидал он старуху, которая сказала ему, что придет к нему поздно ночью. Она хотела прийти, когда все уснут, и требовала таких странных приготовлений к своему посещению, как будто к нему должна была пробраться в комнату какая-нибудь очень молоденькая девушка. Он между тем по крайней мере раз сто перечитал письмо Марьянны, с особенным наслаждением останавливаясь на слове верная, и с ужасом читал ее слова о смерти, приближения которой она, по-видимому, нимало не пугалась.

Полночь уж давно наступила, как вдруг что-то зашелестело в дверях, и старуха вошла к нему с каким-то коробком.

– Я должна буду рассказать вам историю наших страданий, – сказала она, – и должна ожидать, что вы так же останетесь бесчувственны, как и прежде, что вы ожидаете меня с нетерпением только потому, что вам хочется поскорее удовлетворить вашему любопытству, и точно так же, как и тогда, когда у нас сердце надрывалось от боли, замкнетесь в холодную оболочку вашего самолюбия. Но посмотрите же сюда! Так точно, как теперь, я и тогда, в тот счастливый вечер, принесла вам бутылку шампанского, также точно поставила я перед вами три стакана на стол… и как вы тогда стали забавлять нас и убаюкивать вашими детскими историйками, так теперь я вас просвещу и не дам спать печальными истинами.

Вильгельм не знал, что и сказать, когда она действительно откупорила бутылку и налила три стакана вином.

– Пейте! – воскликнула она, быстро опорожнив свой пенящийся стакан, – пейте, прежде нежели успеет выдохнуться! А этот третий стакан пусть пенится в память моей несчастной подруги и останется неприкосновенным! О, как были красны и горели ее губки тогда, когда она пила за ваше здоровье! Ах! – и вот уж давно теперь они побледнели и застыли навеки!

– Сивилла! Фурия! – закричал Вильгельм, вскакивая и ударяя кулаком по столу. – Какой злой дух вселился в тебя и возбуждает тебя в настоящую минуту? Да за кого же ты принимаешь меня, коли думаешь, что и самый простой рассказ о смерти Марьянны и страданиях ее не заставит меня также страдать нравственно? К чему же подобные адские ухищрения, к чему это усугубление моих терзаний? Я всегда относился к тебе с омерзением и до сих пор не могу представить, чтобы Марьянна была невинна, когда вижу перед собою тебя, ее сообщницу.

– Успокойтесь, сударь, – отвечала старуха, – ведь вы меня уж никак не выведете из терпенья. Ведь вы у нас еще в большом долгу, и не следует встречать так дурно своих кредиторов. Но вы совершенно правы в том смысле, что действительно даже и простейший рассказ мой мог бы послужить вам уже достаточным наказаньем. Послушайте же, как боролась и как все умела преодолевать Марьянна, лишь бы остаться вашею.

– Моею! – воскликнул Вильгельм. – Это что еще за сказки вздумала ты мне рассказывать?

– Не прерывайте меня! Выслушайте и потом думайте все, что вам будет угодно, ведь теперь уж не поправить дела. Не нашли ли вы в тот вечер, как у нас были, небольшую записочку и не захватили ли вы ее с собою?

– Я нашел записочку только уже тогда, когда пришел домой. Она была завернута в тот галстучек, который я по пламенной любви к Марьянне схватил и сунул в карман.

– Что было в ней написано?

– В ней раздосадованный любовник писал, что он надеется в следующую ночь быть лучше принятым, нежели в прошлую. А что слово ему было сдержано, так это я собственными глазами видел, ибо он уж на рассвете вышел из вашего дома!

– Да, вы могли его тогда видеть, но только теперь должны вы будете узнать, как печально провела Марьянна ту ночь и как много было мне тогда неприятных хлопот из-за вас! Я скажу вам просто, не отрицая и не прикрашивая, что я уговорила Марьянну войти в связь с неким Норбергом. Она последовала моему совету или, лучше сказать, повиновалась мне с большой неохотой. Он был богат, казался влюбленным, и я надеялась, что он будет постоянен. Вскоре после того он должен был куда-то уехать, и Марьянна сошлась с вами. Что мне тогда пришлось вынести! Сколько я ее отговаривала, чего ни натерпелась от нее! «О! – восклицала она часто. – Ели бы ты еще только месяц какой-нибудь пощадила мою юность и невинность, то я бы теперь уже и встретилась с человеком, достойным моей любви, я бы и сама его была достойна, и любовь дала бы мне право с полным и спокойным сознанием предоставить ему то, что я теперь продаю против воли моей!» Она вполне предалась своей склонности, и я уж не смела спрашивать, были ли вы счастливы. Я пользовалась неограниченною властью над ее умом, ибо мне известны были все средства к удовлетворению ее маленьких слабостей, но над сердцем ее я никакой не имела власти, ибо никогда не ценила она того, что я для нее делала и на что ее побуждала, если тому противоречило ее сердце. Она уступала только непреодолимой нужде, а нужда-то ее очень рано стала теснить. В первые годы ее юности она ни в чем не знала недостатка, но вследствие несчастного стечения обстоятельств ее родители потеряли все свое состояние. Бедная девушка должна была привыкать к различным нуждам, а между тем ей внушены были кое-какие правила нравственности, которые, не помогая ей ни в чем, только тревожили ее. Опытности светской не было у ней вовсе, она в полном смысле слова была невинна. Она и понятия не имела о том, что можно