Ученические годы Вильгельма Мейстера - Иоганн Вольфганг Гёте

– Вы очень ошибаетесь, друг мой, – сказал Лотарио. – У Аврелии не было никакого сына, по крайней мере от меня. Я ни о каком ребенке даже не знаю, а не то бы очень охотно взял его на свое попечение. Но даже и в настоящем случае я охотно готов смотреть на этого ребенка как на завещанного мне ею и потому взять на себя заботы о его воспитании. Да разве она вам дала заметить, что ребенок этот действительно ее сын и мой?

– Не помню я, чтобы она об этом говорила положительно, но все, кажется, смотрели на это таким образом, и потому я ни на минуту не сомневался.

– Я могу, – сказал Ярно, – до некоторой степени разъяснить это дело. Старуха, которую вы, вероятно, часто видели, принесла ребенка к Аврелии. Она приняла его к себе со свойственною ей страстностью и думала заботами о нем несколько смягчить свои страдания. Он и действительно доставил ей несколько приятных минут.

Вильгельма это открытие крайне встревожило. Он живо представил добрую Миньону и прелестного Феликса и заявил желание извлечь обоих детей из того положения, в котором они находились.

– Это очень нетрудно сделать, – сказал Лотарио. – Странную девушку передадим мы на попечение Терезе, трудно и придумать для нее что-нибудь лучшее, а что касается собственно мальчика, то мне бы казалось, что вы можете оставить его при себе, – не забудьте, что обращение с детьми часто дополняет наше существо такими сторонами, которые даже женщинами не могут быть внесены в нас.

– А в особенности желательно было бы, – сказал Ярно, – чтобы вы отказались окончательно от сцены, к которой у вас и способности вовсе нет.

Вильгельма это задело за живое. Он должен был сдержаться, хотя жесткие слова Ярно сильно оскорбили его самолюбие.

– Если вы меня в этом убедите, – отвечал он с принужденной улыбкой, – то окажете мне услугу, хоть и очень, правда, печальную: невесело бывает нам очнуться от любимого сна.

– Не распространяясь более об этом, – отвечал Ярно, – я бы только советовал вам поскорее перевезти сюда детей, остальное придет само собою.

– Я на это согласен, – сказал Вильгельм. – Меня и тревожит, и интересует судьба этого мальчика – хотелось бы разузнать о ней поближе. Притом хочется поскорее увидеть девочку, которая привязалась ко мне такою странною привязанностью.

Согласились на том, что он скоро должен будет ехать.

На другой день он изготовился к отъезду; лошадь была уже оседлана, и он только хотел попрощаться с Лотарио. Когда пришло время обеда, все по обыкновению уселись за стол, не выжидая хозяина, он уже после пришел и подсел к ним.

– Я готов побиться об заклад, – сказал Ярно, – что вы сегодня снова испытывали нежность своего сердца. Ведь вы, верно, не устояли против желания еще раз увидеться с вашею прежней возлюбленной?

– Угадали! – отвечал Лотарио.

– Расскажите, как было дело? – сказал Ярно. – Мне это очень интересно знать.

– Не отрицаю того, что меня очень занимала эта встреча, вот почему я и решился еще раз туда съездить и действительно взглянуть на ту самую женщину, образ которой так приятно поразил меня в более моложавом лице ее сестры. В некотором расстоянии от дома сошел я с коня и велел отвести его в сторону, чтобы не разогнать детей, игравших перед воротами. Я вошел в дом, и она вышла ко мне навстречу. То была она сама, и я не мог не узнать ее, несмотря на большую перемену в наружности. Она пополнела и как будто выросла. Прежняя приятность не оставляла и нынешней, солидной внешности ее, а прежняя веселость сменилась на лице ее тихим раздумьем. Голова ее, которую она прежде держала так бодро и высоко, была теперь несколько наклонена, и легкие морщинки заметны были на лбу ее. Она, увидевши меня, опустила глаза, но никакой румянец не указал мне внутреннего, сердечного волнения в ней. Я подал ей руку, она дала мне свою. Я спросил у нее о муже – он оказался в отсутствии, я спросил о детях – она подошла к двери и созвала их всех, все пришли и собрались около нее. Ничто не может быть прелестнее матери с ребенком на руках, и ничего себе нельзя представить почтеннее матери среди детей своих. Я стал у ней переспрашивать имена малюток, так, чтобы что-нибудь сказать; она попросила меня войти в дом и подождать возвращения ее отца. Я согласился. Она привела меня в комнату, где я почти все нашел на тех же местах, и – не странно ли! – прекрасная двоюродная сестра ее, похожая на нее как две капли воды, сидела на том же самом месте за самопрялкой, на котором я так часто и в той же позе заставал, бывало, мою милую. За нами следом вошла маленькая девочка, очень похожая на свою мать, и, таким образом, я очутился в самом странном положении – между прошедшим и будущим, словно в померанцевом лесу, где на небольшом пространстве видишь перед собою и цвет, и плоды. Сестра ее вышла, чтобы принести нам чего-то полакомиться; я подал руку той, которую когда-то так любил, и сказал ей: «Я очень, очень рад, что еще раз мне пришлось с вами свидеться». – «Спасибо вам за это, – отвечала она, – но и я вас также могу уверить, что тоже чрезвычайно этому рада. Как часто случалось мне желать еще хоть разочек повидаться с вами в жизни! И я этого всегда желала в такие минуты, которые почитала своими последними». Все это сказала она спокойно, без волнения, с тою самою естественностью, которая когда-то так восхищала меня в ней. Пришла ее сестра, да и отец тоже, и вы можете себе представить, каково мне было и оставаться там, и потом уходить оттуда.

Глава VIII

Вильгельм на обратном пути к городу все только думал о тех прекрасных женских образах, с которыми пришлось ему и самому познакомиться лично, и понаслышке от других. Странная судьба их, в которой он мало видел утешительного, представлялась ему во всей полноте своих невеселых подробностей.

– Ах! – воскликнул он. – Бедная Марьянна! Что еще придется мне узнать о тебе? А может быть, и тебя, прекрасная амазонка, благородный и добрый гений мой, которому я столь многим обязан, которую я всюду надеюсь встретить и нигде не нахожу, – может быть, и тебя также застану я в самых печальных условиях жизни!

В городе никого из знакомых своих не застал он