Ученические годы Вильгельма Мейстера - Иоганн Вольфганг Гёте

– Как? – сказал Вернер. – Так вам бы, небось, хотелось, чтобы наши имения, купленные свободными от всяких податей, обратились в податные?

– Да, – отвечал Лотарио, – до некоторой степени, ибо только это равенство в правах на обладание и приводит в полной надежности обладания. Вы думаете, почему в новейшее время, когда столькие понятия поколеблены, мужик все же считает себя гораздо более вправе обладать землею, нежели всякий благородный? А потому, что тот не отягощен никакими податями и сам тяготеет на мужике.

– А как же нам быть с процентами на капитал? – спросил Вернер.

– Да вовсе не было бы хуже, если бы только государство за совершенно справедливую и правильную подать могло избавить нас от хитросплетений ленного владения и позволило бы нам управлять имениями нашими, как нам вздумается. Тогда бы они не скоплялись у нас в одних руках такими большими массами, мы бы могли ровнее делить их между нашими детьми, и таким образом они бы все могли участвовать в общей оживленной и свободной деятельности, а вместо всего этого государство оставляет за нашими имениями только те ограниченные и ограничивающие привилегии, для пользования которыми мы всегда должны бываем взывать к теням наших предков. Насколько счастливее могли бы быть и мужчины, и женщины, если бы имели право смотреть кругом себя свободным оком и возвышать до себя через посредство своего свободного выбора то прекрасного юношу, то достойную девушку! Государство вследствие этого имело бы гораздо более граждан, и притом лучших, чем теперь, и не нуждалось бы так часто ни в головах, ни в руках.

– Уверяю вас, – сказал Вернер, – что я в жизни своей никогда не думал о государстве. Все свои пошлины и повинности я платил просто потому, что уж это так принято.

– Ну, – сказал Лотарио, – так я еще не теряю надежды сделать вас хорошим патриотом, ибо как только тот может назваться хорошим отцом, кто за столом прежде кладет кушанье своему ребенку, чем себе, так точно и тот только достоин названия достойного гражданина, кто прежде всех остальных издержек откладывает в сторону то, что он обязан отдать государству.

Все подобные общие рассуждения не только не задерживали их частных дел, а даже ускоряли ход их. Когда они поуладили их до некоторой степени, Лотарио сказал Вильгельму:

– Я должен вас теперь отправить в такое место, где вы будете гораздо более полезны, нежели здесь. Сестра просит вас как можно скорее приехать к ней: бедная Миньона, кажется, со дня на день более и более хиреет, и полагают, что только ваше присутствие может приостановить быстрый ход ее болезни. Сестра приложила к моему письму и еще записочку, из которой вы можете видеть, как вы там нужны. – И Лотарио подал ему записочку.

Вильгельм, который и без того уже слушал его с величайшим смущением, тотчас узнал в этих бегло написанных карандашом строках почерк графини и просто не знал, что ему ответить.

– Захватите с собой и Феликса, – сказал Лотарио, – чтобы дети могли друг друга позабавить! Вы должны отправиться завтра рано поутру. Экипаж сестры моей, в котором ехала моя прислуга, еще покамест здесь; я дам вам своих лошадей на полдороги, а там возьмете почтовых. Будьте же здоровы и кланяйтесь всем от меня! Да скажите сестре, что я с ней скоро опять увижусь и что она должна приготовиться к принятию гостей. Друг дяди нашего, маркиз Циприяни, готовится сюда приехать. Он еще надеется застать стариков в живых, вместе потешиться воспоминаниями о добром старом времени и усладить свою общую страсть к произведениям искусства. Маркиз был гораздо моложе моего дяди и одолжен ему лучшею частью своего образования – мы должны сделать все возможное для пополнения того пробела, который он неизбежно застанет в доме дяди, а это легче всего будет исполнить в том случае, если мы соберем в доме дяди большое общество.

Затем Лотарио с аббатом ушли в кабинет; Ярно еще до того времени куда-то уехал. Вильгельм поспешил к себе в комнату. Не было около него никого, кому бы он мог довериться, никого, кто бы помог ему избегнуть этого шага, которого он так боялся. Вошел маленький слуга и попросил его укладываться, так как они думали уже ночью все приготовить и увязать, дабы отправиться в путь с рассветом. Вильгельм даже и не знал, что ему делать; наконец он воскликнул:

– Ну да лишь бы выбраться мне из этого дома! А на дороге я уж успею обдумать, что именно следует мне делать, во всяком случае остановлюсь на полпути, пошлю сюда нарочного и напишу то, чего теперь не решаюсь высказать, а там уж будь что будет.

Несмотря на это решение, он все же провел ночь без сна, и только вид прекрасно спавшего Феликса несколько успокоил его.

– О! – воскликнул он. – Кто знает, какие еще меня ожидают испытания! Кто знает, сколько еще времени будут меня мучить совершенные мною ошибки и сколько раз еще будут разрушаться мои самые лучшие и самые разумные помыслы о будущем! Но это сокровище ты должна мне сохранить, ты, умолимая или неумолимая судьба! Если бы могло случиться, чтобы и эта лучшая часть сердца моего была у меня отторгнута, то прощай, ум и разум, прощай, всякая заботливость и осторожность, исчезни ты, естественное влечение к самосохранению! Пропадай все, чем мы отличаемся от животного! И если уж не дозволено нам произвольно оканчивать наше печальное существованье, то пусть же преждевременное умопомешательство поколеблет мое сознание, прежде нежели смерть, уничтожающая его навеки, покроет меня своим безысходным мраком!

Он схватил ребенка на руки, целовал его, прижимал к сердцу и орошал обильными слезами. Ребенок проснулся; ясный взор его, ласково устремленный на отца, до глубины души растрогал Вильгельма.

– Что предстоит мне испытать, – воскликнул он, – когда мне придется представлять тебя прекрасной и несчастной графине, когда она прижмет тебя к груди своей, – она, которую отец твой так глубоко оскорбил! Не должен ли я опасаться, что она снова с криком ужаса оттолкнет тебя, как только твое прикосновение снова возбудит в ней ее истинную или воображаемую сердечную боль!

Кучер не дал ему времени долее раздумывать и разбирать и заставил его до рассвета сесть в карету. Тут-то Вильгельм укутал хорошенько своего Феликса. Утро было холодное, но ясное; ребенок в первый раз в жизни увидел восход солнца. Его изумление при первом искристом луче, при возрастании силы света, его радость и странные его замечания радовали отца и заставили его