Ученические годы Вильгельма Мейстера - Иоганн Вольфганг Гёте

Собственно говоря, эта беседа с самим собою была только введением к самосознанию, о котором он давно уже помышлял, заботился, к которому стремился; он не мог не сознаться в этом перед самим собою. После частых и тщетных сожалений об утрате Марьянны он слишком ясно чувствовал, что ему следует искать матери для мальчика и что не было возможности найти ему никого лучше Терезы. Он отлично знал эту прекрасную женщину. Такая жена и помощница показалась ему единственною достойною того, чтобы доверить ей себя и своих домашних. Ее благородная привязанность к Лотарио нимало не заставляла его задумываться: они странной судьбой были навеки разлучены, Тереза считала себя свободною, и хотя говорила о замужестве равнодушно, однако же как о деле, которое разумеется само собою.

Долго и много обдумывая это дело, он наконец вознамерился сказать ей о себе все, что сам знал. Она должна была научиться знать его настолько, насколько он сам ее знал, и вот он стал обдумывать и передумывать свою собственную историю. Она казалась ему так бедна событиями и, вообще говоря, каждое признание его в отдельности представлялось ему до такой степени нелестным для него, что он не раз задумывал было отказаться от своего предположения. Наконец он решился потребовать себе от Ярно хранившийся в башне свиток, заключавший в себе его «Ученические годы». Тот отвечал ему на это: «И давно бы так-то!» – и вручил свиток Вильгельму.

Страшное ощущение испытывает благородный человек, когда сознательно становится на такой пункт, на котором он совершенно ясно должен отдать себе отчет в каждом своем шаге. Все переходы – кризисы, а кризис не есть ли состояние болезненное? Как неприятно бывает нам после болезни посмотреться в зеркало! Чувствуешь-то себя гораздо лучше, а видишь в наружности своей одни следы перенесенной болезни. Впрочем, Вильгельм был достаточно приготовлен к такому пересмотру: самые обстоятельства уже довольно громко высказались по отношению к нему, друзья тоже его не пощадили, и хотя он развернул пергамент с некоторою поспешностью, однако же чем далее читал то, что в нем было написано, тем более успокаивался. Он нашел там обстоятельную историю своей жизни, представленную в крупных и резких чертах. Ни отдельные события, ни ограниченные ощущения не затемняли его взгляда, общие и дружелюбные замечания давали ему указания, нимало не пристыжая его, и он впервые увидел образ свой вне себя, хотя и не так, как в зеркале, не второе я, но как на портрете, где другое я: хоть и не все черты признаем мы здесь своими, но все же радуемся тому, что другой, мыслящий человек так умел схватить нас, что большой сильный талант так сумел передать нашу внешность, что изображение того, чем мы были, должно будет уцелеть и переживет нас.

И вот Вильгельм, припоминая при помощи рукописи все обстоятельства своей жизни, занялся письменным отчетом о ней для Терезы и почти стыдился того, что не мог противопоставить ее добродетелям ничего такого, что бы могло служить доказательством сознательной и полезной деятельности. Как ни был он обстоятелен в своем отчете, а все же в письме, приложенном к нему, высказался очень немногословно: он просил ее о дружбе, о любви, если возможно; предлагал ей свою руку и просил о скором разрешении его сомнений и ожиданий. После некоторой внутренней борьбы относительно того, следует ли ему советоваться об этом важном деле с друзьями своими, аббатом и Ярно, он решился умолчать. Дело казалось ему слишком важным для него самого, а потому он и чувствовал полнейшую невозможность подчинять его обсуждению даже и лучшего, разумнейшего из людей; он даже нашел нужным лично передать письмо свое на ближайшую почту. Быть может, ему неприятна была мысль о том, что за ним наблюдали, что им даже руководили во многих таких обстоятельствах его жизни, в которых, как ему казалось, он действовал свободно и втайне ото всех, и вот теперь ему хотелось хоть с Терезой-то поговорить искренне и поставить судьбу свою в зависимость от ее решения и желания. Вот почему он и не посовестился обойти своих стражей и наблюдателей в этом важном пункте.

Глава II

Едва только отослано было письмо, как Лотарио вернулся из своей поездки. Каждый из кружка радовался тому, что важные, только что затеянные дела скоро будут окончательно порешены, а Вильгельм с нетерпением ожидал того, к чему должны будут привести его все эти нити, из которых одни только что завязались, другие только что были отвязаны, и как определится его собственное отношение к будущему. Лотарио всех их приветствовал как нельзя дружелюбнее. Он успел поправиться, был весел и во всей внешности его виден был человек, который знает, что делает, и которому ничто не может препятствовать в исполнении его планов.

Вильгельм на сердечное приветствие Лотарио не мог отвечать тем же. «Перед тобою, – так должен он был сказать себе, – друг, возлюбленный, жених Терезы, и на его-то место хочешь ты втереться. И неужели ты думаешь когда-нибудь изгладить или уничтожить в памяти ее впечатление, произведенное этим человеком?»

Будь еще письмо не отослано, Вильгельм бы, кажется, не посмел отослать его, но, по счастью, жребий был уже брошен, да и Тереза, может быть, уже решилась, и только отдаление еще покрывало счастливый исход дела своим непроницаемым покровом. Скоро должно было выясниться, выиграл ли, проиграл ли он. Он старался успокоить себя всеми этими соображениями, и, несмотря на то биение его сердца было почти лихорадочное, он даже не мог обратить достаточного внимания на то важное дело, от которого до известной степени зависело все его состояние. Ах! Как незначительно кажется человеку под влиянием страсти все, что его окружает, все, что ему принадлежит!

По счастью для него, Лотарио относился к делу не по-барышнически, а Вернер смотрел на него очень легко. При страстном стремлении к приобретенью этот последний уж чересчур обрадован был возможностью обладания таким прекрасным имением, если не за себя, то за своего друга. Лотарио со своей стороны был, по-видимому, занят совсем иными соображениями.

– Меня всегда не столько радует самое обладание имением, – сказал он однажды, – сколько законность этого обладания.

– Вот еще что придумали! – воскликнул Вернер. – Да разве это обладание не будет вполне законным?

– Нет, не вполне! – отвечал Лотарио.

– Да разве мы не отдаем за него свои чистые денежки?

– Так-то так, – сказал Лотарио, – да вы, пожалуй, и то, о чем я вам напомню, сочтете тоже за пустую совестливость, но только мне, видите ли, не кажется