Ученические годы Вильгельма Мейстера - Иоганн Вольфганг Гёте

он сам себе в эту решительную минуту. Он поставил на землю ребенка, который, как ему показалось, успел проснуться, и думал было уже подойти к даме, но Феликс, отуманенный сном, зашатался и чуть было не упал на пол. Дама встала со своего места и пошла им навстречу. То была амазонка! Вильгельм не мог удерживать долее своих чувств, бросился на колени и воскликнул: «Это она!» Потом схватил он ее руку и стал целовать с неописанным восторгом. Ребенок лежал между ними на ковре и спал мирным сном.

Феликса перенесли на диван, и Наталия села около него; она указала Вильгельму на ближайшее к дивану кресло. Она предлагала ему закусить с дороги, но он от всего отказывался и занят был только тем, что, вглядываясь в нее, старался удостовериться вполне, что действительно это она сидела перед ним, или пытался рассмотреть и снова узнать ее черты, наполовину скрытые от него падавшею на них тенью абажура. Она в общих чертах рассказала ему о болезни Миньоны: ребенок день ото дня тает, как свечка, под влиянием нескольких впечатлений, оставивших в душе ее неизгладимые следы; при сильной раздражительности, которую девочка всеми силами старается скрыть, она часто страдает сильными и опасными спазмами сердца; этот первейший орган жизни при непредвиденных волнениях чувства вдруг иногда приостановится, и в груди милого создания иногда не бывает заметно ни малейшего признака жизни, а как только пройдут эти страшные спазмы, так тотчас же сила природы проявляется снова в сильнейших биениях пульса и пугает ребенка избытком движения в крови настолько же, насколько прежде заставляла его страдать от недостатка в этом движении.

Вильгельм вспомнил такую же точно сцену спазм, и Наталия сослалась на врача, который подробнее должен будет рассказать ему весь ход болезни и обстоятельно изложит причины, по которым они в настоящее время решились вызвать сюда друга и благодетеля Миньоны.

– Вы в ней найдете странную перемену, – продолжала Наталия. – Она теперь ходит в женском платье, к которому прежде чувствовала такое сильное отвращение.

– Каким образом достигли вы этого? – спросил Вильгельм.

– Как мы ни желали этого, однако же одолжены этой переменой чистейшей случайности. Послушайте, как оно вышло! Вы, может быть, уж знаете, что около меня постоянно есть несколько молодых девушек, которых я, взращивая под своим надзором, стараюсь направить к доброму и полезному. Из уст моих могут они услышать только то, что я считаю истинным, однако же я и не могу, и не желаю препятствовать тому, чтобы они от других слышали кое-что и из того, что в свете бродит под видом заблуждения или предрассудка. Когда они обращаются ко мне с вопросами насчет этих вещей, то я стараюсь, насколько возможно, все эти чуждые, несовместные с истиной понятия связывать с понятиями правильными, дабы этим самым делать их если не полезными, то по крайней мере безвредными. Уже несколько времени тому назад девочки мои от разных крестьянских детей наслышались всякой всячины об ангелах, о верном Рупрехте, о самом Христе, которые будто бы в известное время лично являются на земле, чтобы одарить добрых детей и наказать непослушных. Они пришли к выводу, что это, вероятно, какие-нибудь переодетые особы, и в этом предположении я их старалась даже утвердить и, не слишком вдаваясь в рассуждения, вознамерилась при первом же удобном случае доставить им подобное зрелище. Пришелся как раз около этого времени день рожденья двух близнецов-сестриц, которые постоянно вели себя очень хорошо; я обещала им, что на этот раз им ангел принесет те маленькие подарки, которых они обе вполне заслуживали. Они все ожидали этого появления ангела с большим нетерпением. Для роли ангела я выбрала Миньону, и она в известный день была одета в длинную, легкую, белую, приличную ангелу одежду. На груди у нее был золотой пояс, в волосах – золотая диадема. Я было хотела сначала обойтись без крыльев, однако же женщины, наряжавшие ее, настаивали непременно на том, чтобы костюм был дополнен большими золотыми крыльями, на которых они думали показать все свое искусство. И вот с лилией в одной руке и с корзиночкой в другой этот ангел так кстати явился между девочками, что я и сама была изумлена его появлением. «Вот ангел идет к вам!» – сказала я. Дети все от него как будто попятились сначала, а потом разом воскликнули: «Да это Миньона!» – и все же не решались подойти ближе к этой странной фигуре.

«Вот вам ваши подарки», – сказала она и подала корзинку. Около нее собрались девочки, расспрашивали ее, рассматривали, ощупывали ее одежду.

«Да ты ангел, что ли?» – спросила одна девочка. «Мне бы хотелось быть ангелом!» – отвечала Миньона. «А зачем это у тебя лилия в руках?» – «Так чисто и открыто должно было бы быть мое сердце, я бы тогда была счастлива». – «А крылья-то какие у тебя? Покажи-ка». – «Они должны представлять собою другие, прекраснейшие, которые еще не успели у меня вырасти».

И так-то многозначительно отвечала она на каждый самый невинный и легкий вопрос. Когда же любопытство маленького общества было удовлетворено и впечатление, произведенное ангелом, несколько было ослаблено, ее было захотели дети раздеть, но она не допустила их до этого, взяла свою цитру, села вот на этот высокий письменный стол и спела им премило песенку:

Одежды белой не снимайте

С меня: пристала мне она!

С земли прекрасной скоро, знайте,

В могилу я сойти должна.

Но день придет – я снова вежды

Свои открою наконец,

Покину светлые одежды,

Покину пояс и венец.

На небе, Богом озаренном,

Ни женщин нету, ни мужей,

И нет на теле просветленном

Земных одежд, земных цепей.

Я бед не знала, но скорбела —

И буду век душой скорбеть.

Я слишком рано постарела:

Хочу навек помолодеть!

Я тотчас после этого уж и решилась оставить ей ее платье и даже приказала сделать еще несколько подобных же, и вот в них-то она теперь и ходит, и в них-то все существо ее и кажется мне как бы измененным.

Так как уж было поздно, то Наталия отпустила от себя приезжего, который расстался с нею не без некоторого опасения. «Замужем она или нет?» – подумал он про себя. Он того только и боялся, когда слышал около себя шорох, что вот-вот отворится где-нибудь дверь и