Ученические годы Вильгельма Мейстера - Иоганн Вольфганг Гёте

в очень раннем детстве была похищена у родителей труппою канатных плясунов. Никаких ближайших подробностей об этом у нее нельзя узнать, отчасти потому, что она была слишком мала, поэтому не может ни названий, ни местностей припомнить, а отчасти еще и потому, что дала себе клятву не открывать ни имени своего, ни происхождения ни одному живому человеку. Она решилась на это потому, что те самые люди, с которыми она повстречалась, заблудившись, и которым с величайшею точностью описала свое место жительства, умоляя их отвести ее домой, те самые люди, узнав, где именно она живет, тем скорее постарались увести ее с собою в противоположную сторону, и ночью в гостинице, думая, что ребенок заснул, подсмеивались над ней, хвалились добычею своею и утверждали, что уж ей никак нельзя найти будет дорогу домой. Тогда-то напало на ребенка ужаснейшее отчаяние, и в это время явилась ей Матерь Божья и утешала ее, говоря, что она о ней озаботится. И вот девочка поклялась тогда же священнейшею клятвой, что она никому на будущее время доверяться не будет, никому не станет рассказывать своей истории и будет жить и умрет в надежде на непосредственную божественную помощь. Даже и то, что вот я теперь вам передаю, она не рассказала Наталии непосредственно – достойная приятельница наша сумела извлечь и сопоставить эти сведения из различных отдельных заявлений девочки, из песенок ее и из обмолвок, которыми дети часто высказывают именно то, что хотят скрыть.

Тут только Вильгельм мог объяснить себе некоторые песни, некоторые слова и намеки доброго создания. Он стал неотступно просить врача, чтобы тот не скрывал от него ничего, что только известно ему из странных песен и признаний этого оригинального ребенка.

– О! – сказал врач. – Приготовьтесь к самому странному признанию, приготовьтесь выслушать историю, в которой вы, вовсе и не предполагая того, принимаете большое участие, которая, как я имею основание опасаться, может быть даже должна будет оказать решительное влияние на жизнь и смерть ее!

– Говорите, пожалуйста, поскорее! – отвечал Вильгельм. – Я с нетерпением ожидаю вашего рассказа.

– Помните ли вы, – сказал врач, – о таинственном ночном посещении к вам после представления «Гамлета»?

– Да, конечно помню! – воскликнул пристыженный Вильгельм. – Только уж я никак не предполагал, что мне теперь о нем напомнят.

– А знаете ли, кто у вас был?

– Нет! Но вы пугаете меня. Ради самого Неба – уж конечно же не Миньона? Кто же это был? Говорите скорей!

– Я и сам того не знаю.

– Так не Миньона же!

– Нет, конечно! Но только дело-то в том, что Миньона намеревалась к вам пробраться и из какого-то уголка с ужасом увидела, как прежде ее проскользнула в вашу комнату какая-то соперница.

– Соперница! – воскликнул Вильгельм. – Рассказывайте далее. Вы меня совсем сбиваете с толку.

– Радуйтесь, – сказал врач, – что вы можете так быстро узнать от меня об этих результатах. Если бы вы знали, какого труда стоило мне и Наталии, менее вас причастным к делу, добиться во всем этом толку от девочки, которой мы хотели помочь в тяжком положении. Легкомысленные речи Филины и других девушек да еще одна какая-то песенка навели ее на мысль о том, что провести ночь у своего милого должно быть очень приятно; само собою разумеется, что приятность эта, как она думала, должна была заключаться только в каком-то счастливом покое. Склонность к вам, друг мой, была уже очень сильна в ее добром сердце, тем более что в ваших объятиях бедное дитя уже успело отдохнуть от стольких страданий, и вот она пожелала испытать и это высшее счастье. Ей то приходило в голову попросить вас об этом, то какой-то тайный страх воздерживал ее. Наконец веселый ужин и вино, которого она выпила много в тот вечер, придали ей настолько бодрости, что она решилась попытать счастья и пробраться к вам в эту ночь. Она было уж и побежала наверх, чтобы спрятаться в незапертой комнате вашей, но как только поднялась на лестницу, послышался шорох, и она увидела, как какое-то женское существо в белом скользнуло к вам в комнату. Вскоре после того вы и сами пришли, и она слышала, как вы заперли дверь на задвижку. Тогда Миньона испытала неслыханные терзания; все сильнейшие ощущения самой страстной ревности примешались к мучениям неведомого желания и тяжко повлияли на полуразвившуюся натуру. Сердце ее, трепетавшее от страсти и ожидания, вдруг стало приостанавливаться и давить ее грудь словно свинцовою тяжестью, она почти вздохнуть не могла и не знала, чем бы облегчить себя. Услыхав звуки арфы старика, она побежала к нему на чердак и провела всю ночь у ног его среди ужасных содроганий.

Доктор приостановился на минуту, и так как Вильгельм продолжал слушать его молча, то он продолжил рассказывать:

– Наталия уверяла меня, что ее ничто в жизни так не пугало, как нравственное состояние ребенка в то время, как Миньона ей это рассказывала. Добрая Наталия даже упрекала себя за то, что она вызвала ее своими вопросами и намеками на эти признания и так жестоко возбудила вновь страдания бедной девочки, напомнив ей эти события. «Бедная девочка, – говорила Наталия, – едва только дошла до этого места в своем рассказе, или, лучше сказать, в своих ответах на мои вопросы, как вдруг упала передо мной на колени и, схватившись за грудь рукою, стала жаловаться, что у нее возобновилась та же боль, какую она уже испытала в ту ужасную ночь. Она начала, как червяк, ползать и кататься по земле, и я должна была собрать все свои силы, чтобы припомнить и применить к делу все те нравственные и материальные средства, какие мне были известны».

– Вы меня ставите в очень тяжелое положение, – сказал Вильгельм. – Вы так живо и ясно выставляете передо мною все мои вины против этого милого создания именно в ту минуту, когда я должен был увидеться с ним. Если я должен с нею свидеться, то зачем же вы отнимаете у меня бодрость и всякую возможность встретить ее с прежнею непринужденностью? А если мне придется согласиться с вами в том, что она действительно находится в таком страшном настроении, то я, право, и понять не могу, в чем именно может помочь ее выздоровлению мое присутствие. Если уж вы как врач убедились в том, что это двойственное и страстное стремление так сильно потрясло ее натуру, что даже и жизни ее угрожает опасность, то зачем же мне моим присутствием возобновлять ее страдания и, может быть, даже ускорять конец ее?

– Друг мой! –