Ученические годы Вильгельма Мейстера - Иоганн Вольфганг Гёте

– Значит, я нахожусь в доме почтенного дядюшки вашего! – воскликнул он. – Да, это не дом, а точно храм какой-то, а вы в нем являетесь достойной жрицей, как бы гением его. Никогда не забуду я в течение всей моей жизни вчерашнего впечатления моего, когда я вступил под этот кров и предо мною снова возникли древние произведения искусства, виденные некогда во дни юности. Я припомнил невольно те сострадательные мраморные статуи, о которых Миньона поет в своей песенке, но только этим статуям нечего было обо мне горевать, они смотрели на меня просто и спокойно и как бы служили звеном, связующим давно минувшие годы юности моей с настоящим мгновением. Я нахожу здесь семейное сокровище наше, составлявшее главную утеху в жизни моего деда, и нахожу его здесь среди такого множества других превосходных произведений искусства! И я, бывший любимец доброго старика-деда, я, недостойный, тоже здесь – Боже! и среди какого странного стечения обстоятельств и в каком обществе!

Девочки между тем одна за другой вышли из комнаты, чтобы приняться за свои обычные занятия. Вильгельм, оставшийся наедине с Наталией, должен был истолковать ей значение последних слов своих. Когда она узнала, что драгоценнейшая часть всех художественных произведений в доме ее дяди составляла некогда собственность Вильгельмова деда, это открытие придало очень веселый и дружеский характер беседе их. Насколько по рукописи «Признаний» он успел ознакомиться с семейством и с домом Наталии, настолько же теперь, очутившись в этом доме, он вдруг почувствовал себя как бы среди родового наследия своего.

Тут Вильгельму захотелось повидать Миньону. Новая приятельница попросила его обождать только до тех пор, пока не вернется в замок врач, который между тем был куда-то отозван по соседству. Легко понять, что это был тот же маленький деятельный человечек, который уже известен нам по упоминаниям о нем в «Признаниях».

– Так как я нахожусь в том самом семейном кружке, о котором упоминают «Признания», – продолжал Вильгельм, – то, вероятно, и аббат, появляющийся в них, есть тот же странный, непонятный человек, которого я после самых любопытных приключений встретил в доме вашего братца? Вы, может быть, сообщите мне о нем еще кое-какие подробности?

Наталия отвечала:

– Много бы о нем можно было поговорить, но более всего известно мне то, что он оказал огромное влияние на наше воспитание. Он был, по крайней мере некоторое время, твердо убежден, что воспитание должно согласоваться только с наклонностями, выказываемыми ребенком; как он теперь о том же думает, не берусь решить. Он утверждал, что первое и последнее в человеке есть деятельность его, а что делать ничего нельзя, не имея расположения к деланью, не имея инстинкта, побуждающего нас к тому. Он обыкновенно говаривал: «Все допускают, что поэтами люди родятся, допускают это и по отношению ко всем искусствам, потому что иначе не умеют объяснить этих проявлений человеческой натуры и потому что им едва ли можно подражать, но если мы всмотримся повнимательнее, то каждая, даже и ничтожнейшая, способность наша окажется прирожденною, и ни одна из них – неопределенною. Только благодаря нашему двусмысленному, невнимательному воспитанию у людей утрачивается сознание их природных наклонностей. Наше воспитание возбуждает в нас желания, вместо того чтобы оживотворять наши влечения, и, вместо того чтобы помогать действительному предрасположению нашему, направляет стремления наши к предметам, которые так часто вовсе не согласуются с природой, насильно заставляемой заботиться о них. Мне гораздо милее ребенок или юноша, заблуждающийся на своем собственном пути, нежели многие, идущие правильно чужими путями. Если первые, сами по себе или при посредстве чьего-либо руководства, находят истинный путь, то есть тот, который совершенно сообразен их природе, то уж они его никогда не покинут, между тем как последние ежеминутно подвергаются опасности свергнуть с себя чуждое иго и предаться вполне неограниченной свободе».

– Странно, – сказал Вильгельм, – что этот замечательный человек и во мне тоже принимал участие, и мной тоже, как кажется, по-своему если и не руководил, то по крайней мере некоторое время утверждал в моих заблуждениях. Я терпеливо буду ожидать, как он в будущем станет оправдываться в том, что вместе со многими другими как бы издевался надо мною.

– На эти причуды его, если только это можно принять за причуды, я не могу жаловаться, – сказала Наталия, – мне изо всех сестер и братьев жилось в этом отношении лучше всех. Да притом же я тоже не могу представить, как бы, например, можно было лучше развить и образовать брата моего, Лотарио. Быть может, только о сестре моей, графине, следовало бы несколько иначе заботиться, может быть, не мешало бы ей придать поболее серьезности и твердости. Ну а что еще выйдет из брата Фридриха, этого теперь и представить себе еще нельзя; боюсь, чтобы он не сделался жертвою этих педагогических опытов.

– Так у вас еще есть и брат? – спросил с удивлением Вильгельм.

– Да, – отвечала Наталия, – и притом веселый, ветреный, и так как его не удерживали, когда ему вздумалось странствовать по свету, то я и не знаю, что может выйти из этого безалаберного существа. Давно уж я его не видала, и меня успокаивает только то, что аббат и в особенности то общество, которое окружает моего брата, постоянно имеют сведения о том, где он находится и чем занимается.

Вильгельм только было собирался выведать мысли Наталии об этих парадоксах, а также попросить у нее разъяснений относительно таинственного общества, окружающего Лотарио, как вошел в комнату медик и после первых приветствий тотчас заговорил о состоянии здоровья Миньоны.

Наталия, взяв Феликса за руку, сказала, что поведет его к Миньоне и приготовит девочку к приходу ее друга.

Врач, оставшись наедине с Вильгельмом, продолжал:

– Я должен вам рассказать престранные вещи, каких вы и не ожидаете. Наталия нарочно дает нам возможность посвободнее поговорить о вещах, о которых, несмотря на то что я узнал о них от нее же, все-таки нельзя свободно говорить в ее присутствии. Странная природа доброго ребенка, о котором мы теперь говорим, состоит почти из одного только глубокого душевного стремления – из желания вновь увидеть отчизну свою и из желания постоянно быть с вами, друг мой. Это, так сказать, единственные земные стороны ее природы; исполнение обоих этих желаний видит она в бесконечной дали, оно кажется совершенно недостижимым для этой странной девочки. Она, должно быть, родом из окрестностей Милана и