Ученические годы Вильгельма Мейстера - Иоганн Вольфганг Гёте

самым ограниченным и несносным человеком, потому что ведь ничто не может быть невыносимее резкой оригинальности в том человеке, от которого можно требовать чистой и надлежащей деятельности». И между тем сам же он должен был сознаваться, что жизнь была бы ему не в жизнь, если бы он по временам не делал себе послаблений и не дозволял себе со страстью наслаждаться тем, что он не только не мог сам похвалить, но иногда даже и извинить. «Это уж не моя вина, – говорил он, – если я не сумел вполне согласовать мои влечения с указаниями разума». В подобных случаях он обыкновенно большею частью надо мною подшучивал и говаривал: «Наталию можно считать блаженною и в здешней жизни, так как природа ее требует только того, чего все желают и в чем все нуждаются».

Среди этих разговоров они снова вернулись к главному зданию. Наталия провела его широким коридором к двери, перед которою лежали два гранитных сфинкса. Самая дверь была в египетском стиле, несколько сужена кверху, и массивные медные половинки ее, казалось, должны были скрывать за собою нечто мрачное, даже страшное. И как же приятно были обмануты эти ожидания, когда вместо ожидаемого мрачного впечатления зала, в которую вели эти двери, поражала своим веселым видом каждого входящего: жизнь и искусство заставляли совершенно забывать о смерти и о могиле! В стенах соответственно величине их устроены были ниши, в которых поставлены были большие саркофаги; в колоннах, которыми были одна от другой отделены эти ниши, видны были небольшие углубления, украшенные урнами и другими сосудами; остальное пространство стен и самый свод были правильно подразделены на части, и в этих подразделениях внутри самых разнообразных и веселеньких рамочек, среди гирлянд и всевозможных украшений нарисованы были на фонах различной величины веселые фигуры и символы. Все стены залы кругом были обшиты плитами прекрасного искрасна-желтого мрамора; светло-синие полосы какой-то превосходной композиции в подражание мозаике из лазоревого камня служили для глаза приятною противоположностью остальному и вместе с тем придавали всему связь и единство. Весь этот блеск и вся красота представлялись глазам каждого в чистейших архитектонических пропорциях, и потому-то каждый, входя в залу, чувствовал себя как бы выше обыкновенного своего уровня под влиянием впечатления, которое на него производило искусство, указывая на то, что человек есть и чем бы он мог быть.

Как раз против входных дверей на превосходнейшем саркофаге из мрамора изваяна была фигура человека весьма почтенной наружности, опиравшегося рукою на подушку. Он держал перед собою свиток и, казалось, смотрел на него с молчаливым вниманием. Свиток был так обращен, что свободно можно было прочесть заключавшиеся в нем слова; тут было написано: «Помни о жизни!»[75]

Наталия, сняв увядший букет, положила свежий перед изображением дяди – он-то и был представлен этою статуей, и Вильгельму казалось даже, что она напоминает ему черты лица того старого господина, которого он видел в лесу рядом с амазонкой.

– Здесь, пока эта зала строилась, – сказала Наталия, – мы провели много часов. В последние годы жизни своей он успел привлечь к себе нескольких искусных художников, и лучшим развлечением для него было придумыванье и выбиранье картонов и рисунков для этой стенной живописи.

Вильгельм просто насмотреться не мог на все, что его окружало.

– Сколько жизни, – воскликнул он, – в этой Зале Прошлого! Ее бы точно так же можно было назвать и Залою Настоящего, и Залою Будущего. Так было все, и так все вечно будет! Ничто не проходит – исчезает и проходит только тот, кто наслаждается и смотрит на все это. Здесь вот это изображение матери, прижимающей к сердцу своему ребенка, переживет многие поколения счастливых матерей. Быть может, спустя целые столетия какой-нибудь отец будет любоваться бородатым мужем, который, отложив в сторону свою важность, играет со своим сыном. Точно такою же пристыженною будет и во все времена сидеть невеста – и при своих желаниях, питаемых втайне, все же нуждаться в утешении, в уговорах, и с таким же точно нетерпением жених и в будущее время остановится на пороге, прислушиваясь, можно ли войти ему.

Глаза Вильгельма бродили по множеству картин, которыми расписаны были кругом все стены. Тут можно было видеть все проявления прирожденных человеку наклонностей и способностей, начиная от первого веселого влечения детства к упражнению всего тела в играх и забавах до успокоенной, величавой серьезности мудреца, и все это представлялось взорам в виде целого ряда оживленнейших, прекрасных картин. Многозначительно и ярко было здесь представлено все, начиная от того выражения первого и нежного самосознания, которое проявлялось в образе девушки, наклонившейся с кувшином над водою и заглядевшейся на свое отражение в воде, и до изображения тех высоких и дивных торжеств, когда цари народов у подножия алтарей призывают богов в свидетели нерушимости своего союза.

Вступивший в залу видел перед собою действительный мир и действительное небо, и сверх тех мыслей, которые возбуждали в нем все эти изображения, сверх ощущений, которые они ему внушали, казалось, присутствовало во всем этом еще и нечто другое, особенно сильно действовавшее вообще на человека. Вильгельм также заметил это, даже не будучи в состоянии отдать себе в том отчет.

– Что бы это могло быть, – воскликнул он, – что, будучи независимо от всякого значения, свободно от всякого сочувствия, внушаемого нам событиями в жизни человека и его судьбами, так сильно и так приятно на меня действует? Это влияние производит на меня все виденное мною и в целости, и по частям, а между тем я и целого не могу обхватить разом, и частей не могу себе усвоить в отдельности. Что за волшебство чуется мне в этих плоскостях, в этих линиях, этих размерах высоты и ширины, в этих массах и красках! Почему именно эти фигуры просто как украшения, хотя бы и при самом поверхностном взгляде на них, уже оказывают на нас такое радостное впечатление? Да, я чувствую, что здесь бы можно было оставаться, отдыхать, услаждать взоры всем, что мы здесь видим, быть счастливым и при этом думать и чувствовать нечто совсем иное, независимое от того, что представляется здесь нашим взорам.

И в самом деле, если бы можно было описать, как все в этой зале было превосходно распределено и размещено, как противопоставлены были различные соединения и противоположности, как кстати являлось в одном месте полнейшее однообразие цветов, а в другом, напротив, пестрота и как все являлось глазам зрителя именно в том виде, в каком и следовало всему явиться, – о, тогда мы действительно могли бы