Неизданные рассказы - Томас Клейтон Вулф

что кто-то хочет быть жестоким или равнодушным, а в том, что великие мужчины и прекрасные женщины культурных классов давно поняли, что лучшее, что может случиться с бедным молодым человеком, обладающим талантом, – это получить несколько хороших ударов в лицо. Они знают, что к зрелости можно прийти только через испытания, и поэтому выставляют его за дверь, чтобы помочь ему в этом.

Таким образом, ему не дают размякнуть. Люди, живущие в роскоши, на обеспеченные доходы, имеют очень суровые и спартанские представления о мягкости. Конечно, все готовы сочувствовать ранним трудностям молодого человека после того, как он их пережил, но, очевидно, сочувствия не может быть до тех пор, пока он их не пережил.

Любой просвещенный миллионер может объяснить «более глубокие и значимые аспекты ситуации». Это действительно часть того, что мы называем «американской мечтой». Это часть нашего идеала сурового индивидуализма. Чем чаще человек получает по зубам, тем более грубым он становится. Это наш метод ведения дел, настолько простое и прямое выражение нашей жизни, что мы даже придумали ему название. Мы с гордостью говорим о нем как об «американском пути».

Одинокий человек Бога; или анатомия одиночества

Впервые опубликовано в журнале «The American Mercury», в октябре 1941 года

I

Моя жизнь, как ни у кого из моих знакомых, прошла в одиночестве и скитаниях. Почему это так, или как это произошло, я не могу сказать, но это так. С пятнадцати лет – за исключением одного промежутка – я прожил примерно такую одинокую жизнь, на какую только способен современный человек. Я имею в виду, что количество часов, дней, месяцев и лет, которые я провел в одиночестве, было огромным и необычайным. Поэтому я предлагаю описать опыт человеческого одиночества именно в том виде, в каком я его познал.

Причина, побуждающая меня это сделать, не в том, что я считаю свое знание одиночества отличным от знаний других людей. Совсем наоборот. Вся моя жизнь теперь строится на убеждении, что одиночество, отнюдь не редкое и любопытное явление, свойственное мне и еще нескольким одиноким людям, – это центральный и неизбежный факт человеческого существования. Анализируя моменты, поступки и высказывания самых разных людей – не только горе и экстаз величайших поэтов, но и огромное несчастье обычной души, о чем свидетельствуют многочисленные резкие слова оскорблений, ненависти, презрения, недоверия и пренебрежения, которые вечно доносятся до нашего слуха, когда мимо нас по улицам проходит людская толпа, – мы обнаруживаем, как мне кажется, что все они страдают от одного и того же. Конечная причина их жалоб – одиночество.

Но если мой опыт одиночества не отличался от опыта других людей, я подозреваю, что он был более острым по интенсивности. Это дает мне право писать об этой нашей общей жалобе, поскольку я считаю, что знаю о ней больше, чем кто-либо из моего поколения. Говоря это, я просто констатирую факт, как я его вижу, хотя и понимаю, что это может показаться высокомерием или тщеславием. Но прежде чем кто-то сделает такой вывод, пусть подумает, как странно было бы встретить высокомерие у того, кто прожил в одиночестве столько, сколько я. Самое верное лекарство от тщеславия – одиночество. Ведь мы, живущие в сердце одиночества, более чем другие люди, всегда становимся жертвами неуверенности в себе. Вечно, вечно в нашем одиночестве постыдное чувство неполноценности будет подниматься внезапно, чтобы захлестнуть нас ядовитым потоком ужаса, неверия и опустошения, заразить и развратить наше здоровье и уверенность в себе, подточить под корень сильную, ликующую радость. И вечный парадокс заключается в том, что если человек хочет познать торжествующий труд созидания, он должен надолго смириться с одиночеством и страдать от того, что одиночество лишает его здоровья, уверенности, веры и радости, которые необходимы для созидательного труда.

Чтобы жить в одиночестве, как жил я, человек должен обладать уверенностью в Боге, спокойной верой монашеского святого, суровой неприступностью Гибралтара. Если их нет, то бывает, что все, все или ничего, самые ничтожные происшествия, самые случайные слова могут в одно мгновение лишить меня доспехов, парализовать руку, сжать сердце ледяным ужасом, наполнить кишки серым веществом содрогающегося бессилия. Иногда это не что иное, как тень, проходящая по солнцу; иногда – не что иное, как тоскливый молочный свет августа, или голые, расползающиеся уродства и убогие улочки Бруклина, меркнущие в утомленных просторах этого молочного света и вызывающие в памяти невыносимые страдания бесчисленных унылых и безымянных жизней. Иногда это просто бесплодный ужас сырого бетона, или жар, испепеляющий миллионы жуков техники, снующих по раскаленным улицам, или изнуряющая усталость парковочных мест, или грохот и треск локомотивов, или гонимый людской рой земли, несущийся вечно в обостренной ярости, никуда не торопясь.

Опять же, это может быть просто фраза, взгляд, жест. Это может быть холодный, пренебрежительный наклон головы, которым драгоценная, хранимая, изысканная принцесса с Парк-авеню признает знакомство, как бы говоря: «Вы – ничтожество». Или это может быть насмешливый отзыв и пренебрежение критика из высококлассного еженедельного журнала. Или письмо от женщины, в котором она говорит, что я потерян и уничтожен, что мой талант пропал, что все мои усилия ложны и бесполезны – ведь я отказался от правды, видения и реальности, которые так прекрасно присущи ей.

А иногда это нечто меньшее, чем все перечисленное, – ничего, что я могу потрогать, увидеть, услышать или точно запомнить. Оно может быть настолько смутным, что превращается в некую отвратительную погоду в душе, тонко сплетенную из всего голода, ярости и невозможных желаний, которые когда-либо знала моя жизнь. Или, опять же, это может быть полузабытое воспоминание о холодном ветреном красном цвете угасающего воскресного дня в Кембридже, о бледном, чувствительном, эстетичном лице, которое однажды в такой воскресный день в Кембридже серьезно говорило мне, что все мои юношеские надежды – жалкие заблуждения, что вся моя жизнь пройдет зря, и красный, угасающий свет марта отражался на бледном лице с отчаянным бессилием, мгновенно гасившим все молодые пылкие порывы моей крови.

Под вызывающими взглядами этих огней и погод, под холодными пренебрежительными словами дорогих, насмешливых и презрительных людей вся радость и пение дня гаснут, как погасшая свеча, надежда кажется мне навсегда потерянной, а все истины, которые я когда-либо находил и знал, – ложными. В такое время одинокому человеку кажется, что все свидетельства его собственных чувств предали его, и что на земле действительно не живет и не движется ничего, кроме существ, умерших в жизни, – существ с холодным, сжатым сердцем