Неизданные рассказы - Томас Клейтон Вулф

в одиночестве и темноте; и мы знаем, что для нас все будет так, как было, и мы снова видим, как видели когда-то, образ сияющего города. Далекий, пылающий ярусами огней, он вечно горит в наших глазах, когда мы идем по мосту, и сильные приливы огибают его, и великие корабли зовут. И мы идем по мосту, всегда идем по мосту вдвоем с тобой, суровый друг, тот, с кем мы говорим, кто никогда нас не подводил. Слышим:

– Одиночество навсегда и снова земля! Темный брат и суровый друг, бессмертный лик тьмы и ночи, с которым прошла половина моей жизни и с которым я останусь теперь до самой смерти – чего мне бояться, пока ты со мной? Героический друг, кровный брат моей жизни, темный лик – разве не прошли мы вместе миллион дорог, не пронеслись вместе по великим и яростным проспектам ночи, не пересекли в одиночку бурные моря, не изведали чужих земель, и не пришли вновь, чтобы пройтись по ночному континенту и послушать тишину земли? Разве не были мы храбрыми и славными, когда были вместе, друг? Разве не знали мы триумфа, радости и славы на этой земле – и разве не будет так же, как тогда, со мной, если ты вернешься ко мне? Приди ко мне, брат, в часы ночи.

– Приди ко мне в тайном и самом безмолвном сердце тьмы. Приди ко мне, как приходил всегда, принеся с собой прежнюю непобедимую силу, бессмертную надежду, торжествующую радость и уверенность, которые снова будут штурмовать землю.

Старик Риверс

Впервые опубликовано в «The Atlantic Monthly», в декабре 1947 года

I

Когда Старик Риверс проснулся утром, первым делом его взору предстали две большие и великолепные фотографии, стоявшие друг напротив друга на вершине его высокого шифоньерного комода и разделенные тяжелой, посеребренной щеткой и расческой, которые лежали между ними. Это было удачное расположение: каждая из двух великолепных фотографий занимала свою половину комода, как бык на своем пастбище, а богатая тусклая массивность расчески и щетки, казалось, придавала каждой из них именно ту «раму», то гордое разделение, на которое она имела право. В каком-то смысле две великолепные фотографии смотрели друг на друга с воинственным оскалом фыркающего быка: если кто-то из нынешнего поколения помнит рекламу «Быка Дарема» двадцатилетней давности, он может понять, что это такое: три ограды, пастбище, гордый бык с поднятой шеей, горящие глаза, гордая ярость от своего великолепного владения просто дымится из ноздрей и говорит яснее любых слов: «Я здесь, и я здесь останусь! Эта сторона забора – моя! Не подходите!»

Старик Риверс скорее почувствовал, чем увидел эти вещи, когда открыл свои старые глаза. Он больше не видел все ясно. Утром все приходило к нему не так, как раньше. Он не просыпался легко, не просыпался сразу, «на всю катушку», как раньше; скорее, его старые, усталые, выцветшие, немного ревматические глаза открывались медленно, вяло и на мгновение осматривали окружающие его явления материальной вселенной с выражением усталости, старости, грусти, смутности и беспамятства.

Вскоре он проснулся и встал; встал медленно, с тяжелым вздохом, и с болезненным хлюпаньем нагнулся, чтобы надеть тапочки; это была грузная фигура старика – человека, который был крупным мужчиной, крупнокостным, крупноруким, широкоплечим и мускулистым, и чья фигура теперь уменьшилась и сократилась до мешковатой, обвисшей тяжести; круглые мешковатые плечи, худые ноги, обвисшее пузо – крупный мужчина, постаревший. Он долго не мог принять ванну, долго смотрел на отражавшееся в зеркале грустное старое лицо с высокими скулами, раскосыми глазницами, длинными усами и клочковатой бородой, которые вместе с чувственно полными красными губами и старыми, пожелтевшими, изможденными глазами придавали мистеру Риверсу некую отличительную черту – внешность, не похожую на внешность китайского мандарина.

Бритье тоже занимало у него много времени – чтобы проделать всю ту тонкую работу, которая требовалась для обработки краев длинных, разлетающихся усов и этой мохнатой, похожей на мандарин, бороды, которой он был обязан большей частью своей внешности. Брился он, конечно, опасной бритвой; как он часто говорил, он не стал бы пользоваться «одной из этих дурацких безопасных бритв», даже если бы ему отдали всю фабрику. Но на самом деле он стал бояться своей старой прямой бритвы, которая когда-то была ему таким другом; его старые руки теперь дрожали от паралича, он не раз сильно порезался, бритье стало медленным и опасным занятием.

Но после бритья и четырех пальцев крепкого ржаного напитка он чувствовал себя лучше: ни бром-зельцеры (антацид), ни аспирин, ни таблетки содовой, ни другие шарлатанские средства ему не помогали; после ночи старомодных коктейлей и шампанского ничто так не бодрит, как хорошая рюмка виски на следующее утро.

Согретый спиртным и впервые почувствовав блеск в глазах, мистер Риверс без особого труда закончил одеваться. Он с ворчанием влез в тяжелые шерстяные кальсоны и нижнюю рубашку, трясущимися пальцами застегнул запонки и пуговицы воротничка на чистой рубашке, хрюкнул, нагнувшись, чтобы натянуть носки, без особых усилий влез в брюки, но с трудом обулся – черт побери, как же трудно было нагнуться и завязать шнурки, но он не собирался позволять кому-то завязывать за него шнурки! Клянусь Джорджем, пока он мог пошевелить хоть одним мускулом, он ничего подобного не потерпит.

Худшее было позади; полностью одетый, за исключением пальто, жилета и воротника, он встал перед шифоньером, застегнул воротник-крылышко и дрожащими пальцами тщательно завязал узел на галстуке. Затем он расчесал свои редкие волосы тяжелым серебряным гребнем, расчесал их тяжелой серебряной щеткой и с удовлетворением посмотрел на две великолепные фотографии.

Тот, что слева, был действительно похож на быка: квадратное лицо было наполнено дикой концентрацией энергии и силы, усы загибались вокруг двух рядов лошадиных зубов, обнаженных с тигриной радостью, глаза за очками смотрели на мир бойцовским взглядом. Все в этой фотографии говорило о жестоком красноречии энергии и силы, о ее радостном удовлетворении собой, о ее восторге от жизни, приключений, дружбы, любви или ненависти, о ее мгновенной готовности ко всему. Все на снимке говорило: «Вот он я, ребята! Я чувствую себя хулиганом!» – и на этой чувствующей хулигана, жестокой, дикой, радостной, готовой к драке или веселью картине стоял автограф: «Дорогому старине Неду с самыми сердечными и ласковыми пожеланиями от Теодора!»

Другое лицо, не менее боевое, было холоднее, тощее, более контролируемое. Длинное, худое лицо, немного лошадиное по своей костной структуре, по крупным зубам, холодно, жестко огибающим мощный тонкий рот со скупой