Неизданные рассказы - Томас Клейтон Вулф

представители «Нью-Йорк Таймс» и «Нью-Йорк Геральд Трибьюн» вызывали мистера Риверса, брали у него интервью и печатали его мнения по самым разным вопросам в очень значительном и уважительном объеме. Когда представитель «Нью-Йорк Таймс» поинтересовался его мнением о современной американской девушке, почтенный декан американской литературы заметил, что, по мнению Джорджа, она просто прекрасна – он считает ее совершенно великолепной! И когда молодой человек из «Геральд Трибьюн» спросил декана о состоянии национальной литературы и его мнении о молодых писателях, декан сказал, что все это выглядит весьма многообещающе. Ему нравилось видеть жизненную силу, оригинальность и свежую точку зрения – и он считал, что у этих молодых ребят они есть, как и у Джорджа. А что, – поинтересовался бы теперь сотрудник «Таймс», – думает декан о современной свободе самовыражения, о тенденции «рассказать все» в современной письменной речи – грубо говоря, об использовании некоторыми молодыми писателями «слов из четырех букв» даже на страницах некоторых журналов более высокого класса? Например, журнал «Родни», редактором которого декан был много лет, всего за год или два до этого опубликовал последний роман молодого писателя Джона Булсэвиджа. Что думает декан об использовании некоторых слов в этой книге – использовании слов (и пробелов!), которые никогда прежде не появлялись на целомудренных страницах Родни Магазин? Разве не правда, что от старых подписчиков пришло множество писем с возмущенными протестами? Разве не было аннулировано несколько подписок? Одобрил ли сам декан включение этих спорных сцен и фраз, вызвавших в свое время столь бурные и взволнованные комментарии? Мог ли сам декан сказать, что ему по душе та поразительная свобода в использовании материала и высказываний, которая характерна для работ некоторых ведущих молодых писателей? Как выдающийся редактор, арбитр национального вкуса, как открыватель и сторонник лучшего, что было сказано за последние пятьдесят лет, как друг Теодора Рузвельта и Вудро Вильсона, как закадычный друг покойных Генри ван Дейка и Уильяма Лайона Фелпса, как уважаемый и почтенный коллега таких выдающихся людей, как Агнес Репплер, Эллен Глазго, Роберт Андервуд Джонсон, Эдит Уортон, Николас Мюррей Батлер, Джон Голсуорси, Генри Сейдел Кэнби, Перси С. Хатчинсон, Уолтер Притчард Итон, Генри Пекинпо Солтонстолл, Коринна Рузвельт Робинсон и Элизабет Пипграс Уиггинс, Изабель Миранда Паттерсон и Ирен Макгуди Титсворт, Констанс Линдсей Скиннер и Вайнона Роберта Снодди, Эдна Лу Уолтон и Элла Мей Мейрд, Сильвия Чатфилд Бейтс и Ишбель Лорин Маклаш, Бен Рэй Редман и Эдмунд Кларенс Стедман, Генри Годдар Лич и Уорнер Перкинс Бич, Чарльз Форбс Годдард и Т. Лотроп Стоддард, Констанс Д'Арси Маккей и Эдна Сент-Винсент Миллей, Гамильтон Фиш и Лилиан Гиш – в общем, вся блестящая и выдающаяся группа авторов, редакторов и критиков, которые всегда выступали за самые либеральные – да что там, самые передовые! – но чьи суждения также были сдержаны здравым балансом, здравой приверженностью стандартам хорошего вкуса, мастерства и формы, а также непоколебимой верой в основополагающую цельность, чистоту и здравый смысл американской жизни, о которых некоторые из этих молодых писателей были склонны забывать, – что, учитывая его тесную связь со всеми этими выдающимися людьми, он, Эдвард Риверс, декан американской литературы, думает о творчестве этих молодых писателей?

Мистер Риверс слегка скривился от подобных вопросов. Он предвидел осложнения, разногласия, споры, а мистер Риверс не любил осложнений, разногласий, споров. Он верил в Такт. Итак, декан американских писателей видел штормовую погоду: он должен натянуть парусину и идти близко. Если он выступит с искренним и восторженным одобрением «Молодых писателей», всех их методов, слов и произведений, он знал, что должен быть готов к энергичному хору протестов со стороны некоторых достойных людей из числа его уважаемых и обширных знакомых: – письма от почтенных вдов, на званых обедах которых он был частым гостем (Мистер Риверс постоянно ужинал; он провел большую часть своей жизни в ресторанах; он ужинал каждый вечер; Его трудность заключалась не в том, чтобы получать приглашения, а в том, чтобы тактично выбирать между приглашениями, чтобы не только сохранить расположение – и будущие приглашения – тех, кому он отказывал, но и обеспечить себе лучший ужин, лучший ликер, лучшее шампанское и самое выдающееся и достойное собрание среди тех, кого он принимал) – письма от почтенных старых вдов, от почтенных старых Вандербильтов, Асторов, Морганов, Рейнландцев, Гелетов и Шермерхорнов (мистер Риверс знал почтенных старых вдов. Риверс знал всех почтенных старых Вандербильтов, Асторов, Морганов, Рейнландцев и Шермерхорнов), письма от почтенных старых дам, которые писали книги или писали эссе для «Родни», письма от всех почтенных старых вдов всех послов, губернаторов, сенаторов, финансистов, президентов колледжей и президентов нации, которых он знал, письма от всех дам-писательниц с тремя именами – Ирен Макгуди Титсвортс, Вайнона Роберта Снодди, Элизабет Пипграс Виггинс и так далее – каждое письмо, конечно, написано в собственной неповторимой и выдающейся манере, но все они демонстрируют определенное единство целей и мнений – а именно: – Мог ли декан американских писем быть процитирован правильно? Могут ли они верить своим глазам? Может ли быть так, что высказывания, приписываемые мистеру Риверсу в утреннем выпуске «Таймс», точно отражают взвешенное суждение этого выдающегося редактора? Может ли быть правдой, что знаменитый критик, который в течение пятидесяти лет был не только мудрым и умеренным оценщиком, но и арбитром того, что было самым высоким, самым благородным, самым чистым в мире литературы, который в течение столь долгого и столь почетного служения был хранителем факела, защитником «вечных ценностей», – мог ли такой человек, как этот, настолько забыть все свои нормы, настолько отречься от всего, за что он когда-либо стоял, чтобы поддерживать, восхвалять и давать опору своему авторитету беззаконной грязи, выдававшей себя за «литературу» (Боже, сохрани родимое пятно), защищать использование языка, который можно было бы встретить в нищете Бауэри, но никак не на страницах Родни, и восхвалять неумолимый «реализм» (реализм, если угодно), «талант» (талант, да поможет нам Господь), развратные, имбецильные, жестокие, вульгарные, и плохо написанные бредни людей, чья непристойность могла бы заинтересовать специалиста по аномальной психологии, профессионального криминолога, патологоанатома, интересующегося различными состояниями маниакального депрессивизма, но серьезный интерес для одного из самых выдающихся критиков – Боже правый! Что с ним вообще случилось?

III

Что ж, решить этот вопрос было непросто. Еще бы! Парень никогда не знал, что сказать: если он будет хвалить произведения, слова, таланты этих молодых писателей, то нарвется на все эти вещи от знакомых ему людей, среди которых были и его лучшие друзья. А если он порицал произведения, слова, таланты этих молодых писателей, то