Неизданные рассказы - Томас Клейтон Вулф

мог ожидать нового потока писем от детей и внуков тех самых людей, которым он стремился угодить. И в этих письмах непочтительные молодые люди прямо спросят его, кем он себя возомнил, и предложат немедленно отправиться и забронировать для себя жилье в Доме престарелых. Далее они сообщали ему, что сериализация работ мистера Булсэвиджа была единственным полезным делом, которое «Родни» совершил за последние двадцать лет, что журнал находится в состоянии покоя, является музейным экспонатом и под руководством мистера Риверса превратился в хранилище эссе о пчеловодстве, написанных престарелыми вдовами бывших послов в Перу. В конце концов, они предложили мистеру Риверсу закрыть свою ловушку и продолжать печатать работы мистера Булсэвиджа и нескольких других молодых людей, которые делали единственную стоящую работу в наши дни, или же выбросить разложившиеся останки «Родни» в ближайший мусорный бак и пойти прыгнуть в реку.

Джордж, что же делать? Если ты угождал одной толпе, то приводил в бешенство другую. Было время, когда молодые люди позволяли старшим указывать им, что читать и что думать, но это прошло. Теперь ты не знал, в какую сторону повернуть. Декан решил, что единственный путь – это срединный путь. Он всегда выбирал этот путь, и он всегда был для него правильным. Поэтому, когда сотрудник «Таймс» спросил его, что он думает о молодых писателях и одобряет ли он их, мистер Риверс немного помялся, выглядел неловко, а затем выбрал средний путь.

Что ж, на этот вопрос было трудно ответить – по мнению Джорджа, так оно и было. Он не одобрял все, что они делали, – ни на йоту. Может, он и старомоден, и все такое, но он все равно верил, что существуют определенные стандарты – стандарты стиля, формы, мастерства и хорошего вкуса, Джордж, он верил! Если эти вещи погибнут, то проиграет весь мир, но он ни на секунду не верил, что это произойдет. В конечном счете, вечные ценности одержат верх. Он ни на секунду не поверил, что эти молодые писатели пытаются передать всю картину американской жизни, всю ее правду, ее фундаментальную цельность, и сладость, и – и разумность. Он считал, что они слишком склонны рассматривать ненормальные состояния психологии, представлять искаженные картины, слишком много писать о сценах насилия и жестокости и – ненормальных и искаженных точках зрения. Вероятно, в этом состоянии виновата война, подумал декан. Но как маятник качнулся слишком далеко в одну сторону, так он, вероятно, качнется и в другую. Что касается молодых писателей, то, хотя он и не одобрял всего, что они делали, их жизнеспособность, их свежесть, оригинальность их точки зрения были просто великолепны! Он считал, что будущее американской литературы многообещающе. Мы, несомненно, переживали один из самых интересных и обнадеживающих периодов литературного творчества, который мы знали за долгое время. Некоторые из молодых писателей были людьми несомненного таланта, и когда они немного повзрослеют и приобретут более зрелую точку зрения, Джордж ожидал от них великих свершений (заголовки на завтра: «Дин видит золотое будущее для молодых писателей» или «Дин поносит, но хвалит»).

И так по кругу. Мнение старика Риверса о движущихся картинках, радио, автомобилях, машинном веке, политике, мистере Рузвельте, «Новом курсе» – словом, обо всем, что могло попасть в поле зрения журналиста, – твердо придерживалось этого курса «среднего пути». Если он не одобрял, то его неодобрение было таким, чтобы не вызывать всеобщего возмущения. Если он одобрял, его одобрение было таким, с которым мог согласиться весь мир. Мало что было настолько плохо, что не могло быть еще хуже, почти все сулило улучшение. Семена надежды находились в несчастье, обещание совершенства в ошибке.

IV

Старик Риверс, как и тот Знаменитый Ручей, который был так похож на его собственное имя и который «должен что-то знать, но ничего не говорить», просто продолжал катиться, продолжал катиться. Процесс был выгодным: обладая литературным талантом, не превышающим размеры наперстка, критическими способностями, которыми обладает деревенская школьная учительница, и мнениями, не превышающими те, которых обычно придерживается средний клерк, он поднялся до такого положения в жизни страны, когда его литературный талант воспринимался как должное, его критические способности считались очень редкой и проницательной способностью, а его мнения были востребованы и с благочестивой полнотой печатались на страницах «Нью-Йорк Таймс».

Короче говоря, мистер Риверс «прибыл»; прибыл основательно и на двух ногах; прибыл основательно и материально, не обладая никакими другими способностями, кроме искренней способности к теплой и верной дружбе, огромной способности ничего не говорить, а говорить много, замечательного таланта быть всем для всех и угождать всем, довольно выдающейся, мандариновой и несколько козлиной (дамы предпочитали называть ее фавном) внешности, и очень внушительной и исключительной – набивной рубашки.

И все же, просыпаясь по утрам, старик чувствовал себя грустным и одиноким. Почему? Мистер Риверс никогда не был человеком, который слишком прямо смотрит на неприятные факты; инстинктивная тенденция его приятной и покладистой натуры заключалась в том, чтобы избегать неприятных фактов: пропускать их или обходить, если удавалось. И все же в последние годы бывали моменты, когда он с грустью и неясностью чувствовал, что в его собственной жизни что-то пошло не так. Бывали моменты, когда сомнения и печаль проникали сквозь толстую шкуру его гениального самодовольства, когда он задумывался, а не является ли внушительный фасад всего лишь фасадом.

Он был стар, устал, печален, одинок. Он никогда не был женат, его жизнь в течение сорока лет была жизнью завсегдатая забегаловок, «видного клубного деятеля». Теперь он сомневался, стоит ли игра того. Он всегда говорил себе – да и другим людям тоже, – что, когда придет время, он поймет, когда нужно завязывать. Он воспевал достоинства пасторальной жизни и раз за разом подтверждал свою преданность стране – словом и печатными буквами. Кроме того, он бережливо распорядился своими деньгами и небольшим наследством; никому не придется заботиться о старике Риверсе, он был хорошо обеспечен. Часть его средств, в течение многих лет была вложена в большую и очень роскошную ферму в Пенсильвании. Прекрасно укомплектованная овцами, кровным скотом и хорошими лошадьми, она была тем местом, куда он собирался удалиться «на старости лет». Он прославлял свой загородный дом в разговорах и письмах; он даже написал о нем небольшую книгу под названием «Моя ферма Сабин».

Что же задержало его теперь? Наступила старость, пришло время уходить. Время ухода, как иногда с горечью подозревал старик Риверс, наступило несколько лет назад, когда его сместили с поста редактора журнала «Родни». В насмешках молодых людей о том, что журнал «Родни» превратился