Неизданные рассказы - Томас Клейтон Вулф

Все эти жуткие сомнения, отчаяние и темное смятение души одинокий человек должен знать, ибо он не связан ни с каким образом, кроме того, который он сам себе создает, его не поддерживает никакое другое знание, кроме того, которое он может собрать для себя с помощью зрения своих собственных глаз и мозга. Его не поддерживает, не подбадривает и не помогает никакая партия, его не утешает никакое вероисповедание, в него не верят, кроме его собственной веры. И часто эта вера покидает его, оставляя его потрясенным и полным бессилия. И тогда ему кажется, что жизнь его прошла впустую, что он разрушен, потерян и сломлен до конца, и что утро – яркое, сияющее утро с его обещанием новых начинаний – уже никогда не наступит на земле так, как наступило когда-то.

Он знает, что темное время течет мимо него, как река. Огромная, темная стена одиночества теперь вокруг него. Она окружает и давит на него, и он не может от нее убежать. И раковая опухоль памяти питается его внутренностями, вспоминая сотни забытых лиц и десятки тысяч исчезнувших дней, пока вся жизнь не покажется странной и бессодержательной, как сон. Время течет мимо него, как река, а он ждет в своей маленькой комнатке, как существо, плененное злыми чарами. И услышит он вдали рокот огромной земли, и почувствует, что его забыли, что силы его уходят из него, пока течет река, и что вся его жизнь прошла впустую. Он чувствует, что его силы уходят, что его могущество иссякает, а он сидит, одурманенный и скованный, в тюрьме своего одиночества.

И вдруг однажды, без всякой видимой причины, его вера и вера в жизнь вернутся к нему приливным потоком. Она восстанет в нем с ликующей и непобедимой силой, пробив окно в великой стене мира и вернув всему форму бессмертной яркости. Став чудесным образом целым и уверенным в себе, он вновь погрузится в победный труд созидания. Вся его прежняя сила снова в нем: он знает, что он знает, он есть то, что он есть, он нашел то, что он нашел. И он скажет истину, которая в нем самом, скажет ее, хотя весь мир будет отрицать ее, утвердит ее, хотя миллионы людей будут кричать, что она ложна.

В этот момент торжествующей уверенности, с этим чувством во мне, я смею утверждать, что знаю Одиночество так хорошо, как никто другой, и теперь буду писать о нем так, как если бы он был моим родным братом, каковым он и является. Я нарисую его для вас с такой верностью его истинной фигуре, что ни один читающий человек не усомнится в его облике, когда Одиночество придет к нему в будущем.

II

Самое трагическое, возвышенное и прекрасное выражение человеческого одиночества, которое я когда-либо читал, находится в Книге Иова; самое великое и философское – в Екклесиасте. Здесь я должен отметить факт, который настолько противоречит всему тому, что мне говорили в детстве об одиночестве и трагической подоплеке жизни, что, когда я впервые обнаружил его, я был поражен и недоверчив, сомневаясь в подавляющем весе доказательств, которые открыли мне его. Но она была тверда, как скала, ее нельзя было ни поколебать, ни опровергнуть, и с годами истина этого открытия стала частью структуры моей жизни.

Дело в том, что одинокий человек, который одновременно является и трагическим человеком, неизменно оказывается человеком, который дорого любит жизнь, то есть радостным человеком. В этих утверждениях нет никакого парадокса. Одно условие предполагает другое и делает его необходимым. Суть человеческой трагедии – в одиночестве, а не в конфликте, что бы ни утверждали театральные аргументы. И как великий трагический писатель (я говорю «трагический писатель» в отличие от «писателя трагедий», ибо у некоторых народов, в том числе римского и французского, не было великих трагических писателей, ибо Вергилий и Расин не были ими, а были великими писателями трагедий): как великий трагический писатель – Иов, Софокл, Данте, Мильтон, Свифт, Достоевский – всегда был одиноким человеком, так он был и человеком, который больше всего любил жизнь и испытывал глубочайшее чувство радости. В произведениях этих великих трагических писателей, как нигде больше во всей истории человеческой жизни на земле, можно найти подлинное качество и содержание человеческой радости. В доказательство этого я могу привести одну убедительную иллюстрацию:

В детстве любое упоминание Книги Иова мгновенно вызывало в моем сознании длинный шлейф мрачных, серых и беспрерывно унылых ассоциаций. Так было, полагаю, и с большинством из нас. Такие выражения, как «утешитель Иова», «терпение Иова», «страдания Иова», вошли в наш обиход и используются для обозначения людей, чьи беды кажутся бесчисленными и непрекращающимися, кто долго и молча страдает, и чей мрак никогда не прерывается лучом надежды или радости. Все эти ассоциации объединились и создали для меня картину Книги Иова – мрачную, безрадостную, постоянно наполненную страданием. Но любой умный и опытный читатель, прочитавший эту великую книгу в зрелые годы, поймет, насколько ложна такая картина.

Ведь Книга Иова, отнюдь не мрачная, серая и унылая, как никакое другое произведение, которое я могу вспомнить, целиком соткана из чувственной, яркой, бесконечно разнообразной и великолепно осязаемой материи великой поэзии; и в основе ее громогласного пения вечной скорби лежит ликующая песнь вечной радости.

В этом нет ничего странного или диковинного, а только неизбежное и правильное. Именно ощущение смерти и одиночества, осознание краткости своих дней и огромного надвигающегося бремени скорби, постоянно растущей и никогда не уменьшающейся, делает радость славной, трагической и несказанно драгоценной для такого человека, как Иов. Красота приходит и уходит, теряется в тот момент, когда мы прикасаемся к ней, ее нельзя задержать или удержать, как нельзя задержать течение реки. Поэтому из этой боли утраты, из этого горького экстаза кратковременного обладания, из этого рокового великолепия единственного мгновения трагический писатель слагает песню радости. По крайней мере, он может хранить и беречь ее всегда. И песня его полна скорби, потому что он знает, что радость мимолетна, она исчезает в тот же миг, как только мы ее обрели, и потому она так драгоценна, что обретает свой блеск именно от того, что ее ограничивает и разрушает.

Он знает, что радость обретает свою славу в печали, горькой печали и одиночестве человека, и что ее всегда преследует уверенность в смерти, темной смерти, которая останавливает наши языки, наши глаза, наше живое дыхание, в двойном