Неизданные рассказы - Томас Клейтон Вулф

оскорбить страну самыми изящными и неразборчивыми насмешками из всего своего Оксфордского лексикона, а также получить от своей обожаемой публики такие цены, о которых не может мечтать ни один американец. Да, для английского гения еще есть хороший рынок, но среди высокого тона, так сказать, истинных искушенных в культуре, на первом месте стоят ирландские барды и сказочники. Плохой английский писатель все еще может выгодно провести шесть-восемь месяцев, проедая и пропивая свой путь через пампасы от Портленда (штат Мэн) до Такомы (штат Вашингтон) за счет этого великого, доброжелательного и любящего культуру народа. Но для этого нужно много путешествовать, а английский гений не всегда может выбрать место, ему приходится время от времени готовиться к неудобным ситуациям, связанным с ночевками на одну ночь, плохим жильем и скудной едой.

Ирландский гений не сталкивается ни с одной из этих неудобных возможностей. Он может выбирать себе место и делать все, что ему заблагорассудится. Он может оставаться в Нью-Йорке, в благоухающих салонах плутократии, любящей искусство, и всегда иметь все самое лучшее без особых затрат, если только он проявляет минимальную осторожность и имеет достаточно здравого смысла, чтобы понять, с какой стороны находится его пирог. Англичанину, может быть, и придется потерпеть случайную выпивку или пожить у второй по качеству семьи в Хамтрамке, штат Мичиган, но приезжему ирландцу – никогда! Приезжий англичанин может иметь хотя бы остатки репутации – заручиться поддержкой Хью Уолпола или иметь в кармане рекомендательное письмо от Дж. Б. Пристли, – но приезжему ирландцу ничего не нужно. Естественно, предпочтительнее, чтобы о нем уже кто-то слышал, но это ни в коем случае не обязательно. Главное, чтобы он был заезжим ирландским писателем, и, конечно, все заезжие ирландские писатели – гении, и не просто гении, а самые что ни на есть экстра-специальные, первоклассные из существующих гениев весом в восемнадцать каратов.

После этого не нужно никаких представлений, он может просто называть себя Шоном Маллиганом, Шеймусом О'Тулом или каким-нибудь другим причудливым апеллированием подобного рода, и все будет в порядке. Ему достаточно сойти с корабля и объявить журналистам, что он автор непереведенного и непереводимого эпоса, написанного на чистом гэльском языке (английскую речь он, конечно, не приемлет, разве что для того, чтобы обналичить чек; в противном случае он отвращается от расы, которая тысячу лет жестоко, кроваво и проклято угнетала Старый Эрин, и т.д. и т.п.), и с этого момента его путь будет гладок, его ложе – в розах.

Если, кроме того, он будет спускаться по трапу, бормоча в усы что-то о «зеленом лепреконе, которого, как говорят, один старик на западе видел на холме за своим домом, год за годом, ей-богу», или еще какую-нибудь эльфийскую болтовню такого рода, если же бородатые взрослые представители его расы пытаются убедить себя и окружающих в том, что на самом деле они всего лишь маленькие мальчики, то все это будет с жадностью воспринято, обойдено салонами и воспринято как совершенный шедевр причуды, слишком ирландский, причудливый и восхитительный для слов. Многие заезжие ирландские барды создали себе репутацию, добились известности, объелись и напились до беспамятства.

Конечно, может быть совершенно верно, что пока все это происходит – пока ирландский гений бормочет себе под нос о феях и лепреконах, и его баюкают в шелковых объятиях обожаемой плутократии в награду за его причудливые капризы – какой-нибудь бедный, захудалый ублюдок, родной сын, какой-нибудь очкастый юнец из Небраски, Техаса, Теннесси или Миннесоты, может быть, гложет свое сердце в притоне Гринвич-Виллидж, открывает консервированные бобы в полночь и воплощает свое видение жизни здесь, в Америке, со всей страстью, яростью, ужасом, страданием, нищетой, жестокостью и пренебрежением, которые только может знать молодой человек в этой изобильной стране. Может быть, и правда, скажем мы, что пока заезжие Шоны и Симусы щебечут на Парк-авеню о своих лепреконах перед обожаемой публикой шелковых шлюх, какой-нибудь дикоглазый туземный юноша колотит кровавыми костяшками по стене своей квартиры, размышляя, где, когда и как, во имя всего святого, в кишащем восьмимиллионном городе он сможет найти женщину или хотя бы на мгновение утолить свой голод с помощью купленной и горькой краткости шлюхи.

И все же, пока прекрасные ножки медленно скрещиваются и скользят по шелковистым бедрам, пока благоухающие животы вздымаются в унисон с эльфийскими ласками Шона, в ночи, в одиноких суровых часах темноты, может гореть мальчик и давать язык молчанию, которое сформирует новый язык еще долго после того, как не станет шелковистых бедер, Шона и Шеймуса.

Но не беспокойтесь, читатель. Когда мальчик преодолеет муки молчания и обретет громкую славу, когда его измученная и растревоженная душа пробьет себе дорогу к берегу, когда он своими собственными усилиями, без посторонней помощи, окажется на суше, можете не сомневаться, что его сразу же обременят помощью, в которой он больше не нуждается. Тогда прекрасные ноги, шелковистые бедра и благоухающие животы, как и сейчас для Шона, будут любовно вздыматься для него, и все маленькие шлюхи, богатства и моды будут претендовать на почетное ложе, которое нищета убрала, а слава наполнила. Юноша, которого когда-то оставили гнить и голодать, теперь будет обласкан теми самыми обезьянами моды, которые раньше его игнорировали, а теперь стремятся сделать его своей обезьяной. И предательство их обожания будет более отвратительным, чем предательство их пренебрежения, ибо в лексиконе Славы записано, что тот, кто позволяет моде поносить себя, будет поносим временем.

Возможно, читатель уловит в этих серьезных строках оттенок горечи. Возможно, он будет потрясен, осознав, что среди людей нынешнего времени, в этой просвещенной и любящей искусство стране, существует некоторое пренебрежение к молодому отечественному художнику. Не исключено, что читатель увидит здесь, в этой правдивой картине отечественных обычаев, оттенок несправедливости, модного снобизма, вкусового чванства. Но есть авторитеты в этих вопросах, которые быстро сообщат читателю, что если он думает что-то подобное, то сильно ошибается.

Необходимо обратить внимание на то, что Джордж Уэббер, обучаясь в колледже, называл «Более глубокими и значимыми аспектами ситуации». В этом свете вещи, которые могли показаться немного сложными и загадочными, становятся удивительно ясными. В другом месте я достаточно подробно рассказал историю жизни Джорджа Уэббера и показал, что обычный прием нашего молодого отечественного художника в годы его ученичества – это хороший, быстрый пинок по зубам, за которым следует хороший, быстрый пинок по штанам, который вышвыривает его из дверей на мостовую. Причина, по которой это происходит с бедным молодым сыном, в то время как Шон и Шеймус едят, пьют и распутничают от души, заключается не в том,