Заговор головоногих. Мессианские рассказы - Александр Давидович Бренер

В эти часы я становился беззаботным и пустым, как какое-нибудь чучело огородное.

И мне это ужасно нравилось.

Я как будто был с Мартовским зайцем, Труляля или Санта-Клаусом.

Дело в том, что в Налимове ощущался смутный намёк на грядущее избавление человечества от тягот земного существования: денег, секса, плохой погоды, постылой людской речи, одиночества, отечества, политического убожества…

Однажды он мне сказал:

– Ты кем хочешь быть – рисунком или фотографией?

Я задумался.

А он вдруг загоготал по своему обыкновению, разевая пасть и пуская слюнки, как дебил.

И лёг на асфальт.

7. Володя дружил с одним необычным юношей – Мишей Куприяновым.

Они познакомились в психушке Гонопольского, где Миша лежал с диагнозом «шизофрения».

Миша был наполовину еврей, наполовину китаец, – довольно редкое сочетание.

Отец Миши покончил с собой, а мать-китаянка имела другую семью.

Миша напоминал очень красивого гамадрила: два странных глазных яблока, поразительный нос, дикая грива, тело необычайной ловкости.

У него был лик царя гамадрилов, их князя, их лучшего танцовщика, их герцога Конде.

Миша рисовал картины с экзотическими зарослями и тенями, выглядывающими из зарослей.

Миша был одновременно как дух и как животное.

Гонопольский приобрёл несколько его гуашей в свою коллекцию.

А потом Миша убил себя: лёг в горячую ванну и перерезал вены на руках.

8. О чём же я тут рассказываю?

Попытаюсь подвести итог.

Речь идёт не о самоубийцах-художниках и не о неудачниках-скульпторах, не об искусстве, которого пруд пруди, девать некуда, видимо-невидимо и конца-краю нет.

Речь не о врачах-психиатрах, не об их коллекциях, не о старой Алма-Ате, не о моей юности, не об этом и не о том…

А о чём же тогда?

Речь о человеке, который потерял себя.

Речь о том, что уже при жизни лицо Володи Налимова стало похоже на череп, на мёртвую голову.

И при этом он был неимоверно грациозен, очарователен, изыскан, красив.

Череп, судари мои, никогда не лжёт – вот его главное достоинство.

А все вокруг только и делают, что врут и притворяются.

Но череп чужд этой омерзительной болтливости, слезливым мольбам, лживым восхвалениям, жалким взглядам, убогим заверениям, хозяйским приказам, просьбам о прощении, наглым окрикам, судейским выводам и хамским понуканиям.

Череп знает: сейчас не время стенать и вспоминать об искусстве, не время рассказывать о своей боли и обсуждать прошлые оргазмы и разочарования.

Череп учит: нужно просто расти, тянуться к солнцу и быть как можно спокойнее и достойнее, как чертополох, татарник или волчец.

Череп помнит: лежать в земле так же хорошо, как тянуться вверх.

Череп ведает: все слова уже написаны и зачёркнуты, все города построены и разрушены, все пути пройдены и заброшены, все моря изборождены и загажены, все туннели пробуравлены и замурованы, все крепости возведены и взорваны, все слёзы пролиты и высушены, все окна в домах распахнуты и выбиты, все истины обнаружены и похерены, все тела обнажены и захоронены, все времена стали одним непереносимым временем, все люди – одним существом без сущности, все их бесконечные лица – одним раздробленным на кусочки черепом.

Этот несуществующий череп, превращённый в черепки, несёт добрую весть: после жизни существует другая жизнь, в которой жизнь чертополоха и щучьей косточки важнее жизни искусства, как сказал бы Роберт Филлиу, окажись он в лагере для перемещённых лиц в Сирии.

Лиля Брик

Вообще в эти дни встречаются странные заметки, например, что в Ливорно пытаются поднять со дна канала скульптуры Модильяни, которые он сам туда сбросил.

Леон Богданов

1. Стояла ранняя брежневская эпоха, начало 1970-х.

В пору летних отпусков я с родителями полетел из Алма-Аты в Москву.

Помню: прямо из Домодедова мы помчались в «Славянский базар».

Там в вестибюле висели портреты знаменитых завсегдатаев: Шаляпин, Бунин, Гиляровский, Чехов, Рахманинов…

На первое заказали окрошку.

На мой вкус она немножко отдавала блевотиной.

Отец поморщился:

– Не дури, пожалуйста.

На второе котлеты по-киевски.

Помню: официант, записывая заказ, взглянул на отца с нескрываемым отвращением.

Возможно, он был антисемит или просто в плохом настроении.

Из «Славянского базара» мы отправились в «Метрополь» – в букинистический магазин.

Отец купил Тулуз-Лотрека в издании «Skira».

Потом поехали на Фрунзенскую набережную.

Генеральская вдова Нина Никаноровна сдала нам свою однокомнатную квартиру, а сама ушла к родственникам.

Её супруг был расстрелян Сталиным.

Откуда мои родители знали эту женщину?

Комната на Фрунзенской была светлая, высокая, оклеенная желтенькими обоями.

Кухня тоже просторная, и ванная.

Помню: я стоял перед зеркалом в ванной и давил свои молодые прыщи, а гной мазал на зеркало.

Позднее я выставил такую зеркально-гнойную картину в одной венской галерее на коллективной выставке.

Юношеские прыщи у меня и в шестьдесят лет не перевелись.

Квартира на Фрунзенской хранила в себе тайны за семью печатями.

В буфете лежал морской кортик с надломленным лезвием.

И стоял серебряный подстаканник с дарственной гравировкой: «От Тухачевского».

На стене висела фотография хозяйки в молодости: темноокая, пышноволосая, похожая на картину Крамского «Неизвестная».

А нынешняя Нина Никаноровна была старухой с висячими щеками и развалистой поступью.

Но она сохранила в себе юную жизнерадостность.

2. Помню: я проснулся от оглушительного раската грома и сначала не понял, где нахожусь, а потом обрадовался: в Москве, в Москве!

Прошёл летний дождь, солнце выглянуло.

Мать ушла в ГУМ за покупками, отец – в комиссионный на Комсомольском проспекте, где продавались японские фотоаппараты и транзисторы.

Я позавтракал и выглянул в окно.

Внизу был бульвар с молодыми липами, и можно было рассмотреть Москву-реку – поблёскивающую, переливчатую.

Напротив стоял ещё один сталинский дом, и в нём – распахнутое окно.

Там появилась фигура, приковавшая моё внимание: худая старуха, закутанная в цветастую шаль.

Она на меня уставилась.

И внезапно помахала рукой – маленькой, сухонькой.

Я смутился и помахал в ответ.

Тут раздался звонок в дверь.

Это была хозяйка – Нина Никаноровна.

Она извинилась и сказала, что пришла за своим тонометром – аппаратом для измерения артериального давления.

Она поглядела в распахнутое окно и увидела старуху в цветастом платке.

– Ты её узнал? – спросила генеральша-вдова.

– Кого?

– Лилю Брик!

И Нина Никаноровна объяснила, что старуха в шали – знаменитая Лиля Брик, возлюбленная Маяковского, вдова Осипа Брика, подруга Василия Катаняна.

Я, конечно, слыхал о Лиле Брик.

И был поражён: она помахала мне!

Нина Никаноровна взяла тонометр и ушла, а я всё смотрел в окно.

И вот она снова появилась – Лиля Брик.

Но на этот раз она не просто махала рукой, а делала знаки: приходи, приходи, приходи ко мне!

Я, разумеется, был поражён и сконфужен