Заговор головоногих. Мессианские рассказы - Александр Давидович Бренер

Но первичным и основным для него был и остался рисунок.

В своём понимании рисунка Ариха шёл за Пизанелло, Гольбейном, Рембрандтом, Энгром, Дега – гениями живого рисунка.

Для Арихи рисунок есть непосредственный след чувства: дрожание сердца и руки, вызванное созерцанием предмета или твари.

Ариха верил Дюреру, забывавшему про себя и про искусство, когда он рисовал траву, себя, свою мать, зайца.

Ариха считал, что рисунки, сделанные Дюрером с натуры, – одно из величайших чудес света.

Ещё Ариха любил старых китайцев XIII и XVII столетий.

И Сэмюэля Беккета, с которым он дружил многие годы.

Беккет – писатель, у которого нет ни единого лишнего слова, у которого все запятые, точки, все пробелы на месте.

Ариха стремился к тому же.

Они оба считали, что в искусстве всё должно быть оправдано – любая линия, любая фраза.

Беккет сказал: «Восстанавливать тишину – привилегия окружающих нас предметов».

Это прямо относится к искусству Арихи.

А ещё Беккет говорил: «Все мы рождаемся сумасшедшими. Немногие ими остаются».

Сумасшествие – это когда ты не стал таким, как окружающие тебя люди, художники, писатели, дельцы, менеджеры культуры, когда ты не вписался в аппараты.

Ариха выступал с лекциями, снимался в фильмах, рисовал известных людей, но в своём искусстве он остался отшельником и аскетом.

Про Ариху хорошо сказала американская искусствовед Барбара Роуз, сравнив его с художниками-реалистами (живопись Арихи часто путают с реализмом): «Реалисты пишут то, что они видят и знают. А у Ариха другое: „Неужели это то, что я вижу?“»

То есть у него философия – вопрошание мира.

Девиз Арихи: «Искусство – это эхо бытия».

Ариха пишет картину, заполняя каждый микро-участок холста в ритме дыхания, перенесённого через кисть на плоскость; это живопись чувствования, противоположность любого академического метода, когда у художника есть заданный набор приёмов (идея, стиль, мотивы).

Его живопись вернулась к минимализму глаза и чувства, линии и цвета.

Но этот минимализм содержит в себе память обо всём богатстве искусства от палеолита до Мондриана.

Старые китайцы, которыми Ариха восхищался, учили, что живопись возможна только после и по ту сторону всех знаний.

Знания Арихи были огромны, но он писал забывая о них, повинуясь сердцу и глазу.

Знания, конечно, остались, но ушли под кожу.

Живопись Арихи – это искусство не только после модернизма, но и после Auschwitz-Birkenau.

Но самое главное: Ариха – мессианский художник.

Его мессианский жест заключается в том, что он стряхивает с вещей шелуху стилей и маньеризмов – одежды, навязанные культурой, – и оставляет их нагими.

Тела и вещи оказываются застигнутыми врасплох, беззащитными, одинокими, ждущими спасения.

Ариха однажды сказал, что он художник, преодолевший абстракцию и ставший натуралистом.

Его натурализм – это то, что осталось от великого искусства Запада и Востока.

То, что нужно для нового, неведомого искусства.

2. Когда-то я был на вернисаже Арихи в парижском музее Майоля.

Это случилось поздней осенью, в холодный ветреный вечер.

Согретый мир особняка противостоял остывшему городу снаружи.

В мягко освещённых залах по скрипучему паркету ходили пожилые люди, каких не часто увидишь на улицах Парижа: интеллигенты старой пробы, ценители некрикливого искусства.

На стенах висели пастели: обнажённые модели в мастерской, в голом пространстве.

Были и натюрморты: апельсин на скатерти; ломоть хлеба; глиняные горшки на полке; упаковка со спаржей.

И ещё пейзажи: каменные руины под испепеляющим солнцем Иерусалима.

Я смотрел и дивился: почему эти простые вещи так поражают?

Воистину неисповедимы пути, ведущие к блаженству.

Отвлёкшись от живописи, я заметил моложавую старуху в кружевном платье и каменных бусах.

Это была знаменитая Дина Верни – натурщица Майоля, Матисса и Боннара, участница Сопротивления, основательница музея.

Со своим ярким смуглым лицом и руками в кольцах она походила на счастливую цыганку.

Дина Верни разговаривала с высоким человеком с рыжеватой шевелюрой.

У него было лицо клинициста или музыканта, и это был Авигдор Ариха.

На своей выставке он казался посторонним.

Но было заметно: он знает свою силу.

Я смотрел на них, а потом официант предложил мне вино, и я потерял их из виду, а потом снова увидел, когда Ариха уже прощался с Верни и уходил из этого гостеприимного музея.

Я пошёл за ним, не зная, что будет.

Меня вело смутное чувство: встреча с Арихой станет для меня судьбоносной.

3. Мы оказались на пустынной улице, в потёмках.

Ариха шёл мерно, держа голову немного вперёд, как будто что-то наблюдая.

На нём был светлый плащ; кудрявая шевелюра маячила над клетчатым шарфом.

Фонари, висящие над дорогой, отбрасывали на тротуар длинные тени.

Ещё какие-то тени пробегали по стенам домов – одна, другая, третья…

Это было как в детстве, когда я следил за тенями, скользящими по потолку, лёжа в кровати.

Я шёл и не мог придумать, что сказать Арихе.

Я хотел нагнать его и произнести самые верные слова, после которых мы сядем в кафе и побеседуем о жизненно важном.

Когда-то давно, в 1956 году, двадцатишестилетний Ариха заговорил в кафе с уже знаменитым пятидесятилетним Беккетом, и с этого началась их долгая дружба.

А у меня все слова пропали, и я дрожал мелкой дрожью.

Поднялся ветер.

Моё внимание привлекли роскошные золочёные шторы в окне старого дома.

Отвлёкшись на эти шторы, я потерял Ариху.

Он исчез, словно в воздухе растаял.

Рядом не было никаких переулков, куда он мог бы свернуть, никаких подъездов.

Взял – и испарился!

Меня охватило такое чувство, словно я утратил свой единственный шанс в жизни.

Ах, почему, почему упустил я Ариху?

Знакомство с ним могло изменить всё – но не изменило…

Я воочию вижу ту тёмную улицу, по которой шёл за живописцем, хотя названия её не помню.

Я никогда не обращал внимания на названия улиц.

Просто шёл куда глаза глядели.

А художник Ариха умел подмечать малейшие детали.

Он фокусировался на каждой зримой точке, когда писал свои натюрморты, пейзажи, портреты.

И шёл так шаг за шагом.

Результат в этом случае бывает непредсказуем.

Но таков уж эксперимент под названием искусство: никогда не ясно, что будет.

И так же с жизнью.

Шёл за Арихой – потерял Ариху.

А теперь куда?

Не знаю.

Девушка-газель

Ещё живо то впечатление.

Леон Богданов

1. Я хочу написать оду в честь одной неизвестной девушки.

У неё нет имени, но она совершенно реальное лицо.

Если она жива, ей сейчас примерно шестьдесят лет.

Ну а где она живёт, я понятия не имею.

Скорее всего, она давно на седьмом небе.

2. Я встретил её в августе 1977 года