Заговор головоногих. Мессианские рассказы - Александр Давидович Бренер

детскими книжками-картинками, на страничках которых запечатлён боксёр, теннисист или балерина: при стремительном перелистывании – пшик-пшик-пшик! – эти фигурки оживают в мультипликационном движении.

Подобные образы совпадают с памятью о чём-то невиданном и незапамятном.

Это то самое за-ретинальное зрение, о котором думал Дюшан, которое стало искусством Клее, которое осваивал Вольс.

И вот из этого-то или из чего-то подобного и состоит словесное творчество Богданова.

4. Говоря кондовым языком, он был маргиналом, отбросом общества.

Его знали только близкие люди и врач в психо-неврологическом диспансере.

Но врача звали не Парацельс, поэтому он смотрел и ничего не понимал.

Близкие и домашние лучше угадывали Богданова, а то бы он совсем пропал.

Ещё его узнавали люди в очереди: иногда за пивом, иногда за чаем, иногда за сардельками.

Но он с ними не ел и не пил – предпочитал одиночество.

Ещё он появлялся в книжных магазинах, потому что любил Хлебникова и Лескова, и Анненского, и Державина, и старинных китайских писателей, и книги по искусству, и научные издания, и Фолкнера, и Тютчева, и Аполлона Григорьева…

Но, конечно, он как-то иначе книги любил – не как библиофилы и книжники.

Книги для него были не ковригами и не веригами, а сдвигами.

Именно сдвигам он учился, читая других писателей, и сам стал мастером сдвигов, смещений, уклонов и выпадений из всего.

Сдвиг – это когда всё вокруг остаётся как было, но меняется.

Ты смотришь на что-то – и вот оно преображается.

Про это опять-таки говорил мессианский мыслитель Беньямин.

Для того, чтобы научиться сдвигам, Богданову не пришлось ехать в Тибет или в Танжер.

Он научился всему дома – читая, рисуя, записывая слова в ночник и просто глядя вокруг.

Правильно будет сказать, что он стал видеть невидимое.

И спасся от всего показного, ходкого, общественного.

И приблизился к собственному исчезновению.

5. Исчезновение – самое сложное искусство для любого смертного, но особенно для писателя.

Писатель, чтобы привлечь хоть одного читателя, вечно должен рассказывать какие-нибудь занимательные истории.

Даже Беккет этого не избежал, не говоря о Борхесе.

А Богданов, будучи величайшим из всех писателей, умудрился этого избежать.

Он про себя сказал так, что точнее не придумаешь: «На пути, которым никуда нельзя сходить, т. к. на всём пути ничего открытого нет. Им можно только идти, как оттуда (из Волковой деревни) в клуб Х-летия Октября. Работающий ночью на излучине гастроном речного участка и трактир в многоэтажной школе и больше нечего вспомнить. Этот одинокий путь, которым когда идёшь всё в твоей воле».

И дальше: «Я хотел бы взять путь по задворкам, на котором и человека-то не встретишь, надо брать его с собой в дорогу и потом стараться не растерять двуединого восприятия».

Двуединое восприятие: это и есть искусство сдвига, о котором говорил Беньямин.

Это когда всё вокруг остаётся на своих местах, но одновременно меняется.

В сдвиге открывается зияние и сияние: уход в мир иной.

Ты тут – но ты уже там.

ТАМ и ТУТ – понимаете?

Богданов-писатель знал, что читателя надо развлекать и заманивать – писателю от этого не отделаться.

Но он довёл искусство заманивания до полного исчезновения, хотя остался великим рассказчиком.

От него до Лескова – один шаг, а следующий – до Лао-цзы.

Он научился невозможному: переводить информацию (о землетрясениях, цунами, политических заварухах и всякой всячине) в «ряд огней».

Он так и сказал: «Освещённые окна – как созвездия, а сами созвездия наблюдаются в открытые форточки – видимое гигантское световое табло. В разные часы и дни говорящее о разном, но о вещах предельно значимых».

У него, как он сам сказал, «максимум фиксации».

Он сумел зафиксировать всё, всё, всё.

И при этом у него нет никакого навязчивого метода, никакого крохоборства, никакой «геополитики» или «геопоэтики», никакого «приёма», никакого «авангардизма», никакого авторского мракобесия, как у его имитаторов, вроде Лейдермана и иже с ним.

Зато есть мысль: «У каждого человека, я думаю, своя есть постоянная надежда, мысль. У меня, прямо как молитва – лишь бы ничего не случалось. Я разлюбил всякие непредвиденности, может, и раньше не любил, но, по первости, находил их занятными и интересными. Теперь мне постоянно хочется одного – лишь бы ничего не происходило, протекало бы спокойно, без лишних разговоров. Иду в магазин или на укол, или куда-нибудь ещё, и только одно опасение, что может что-то случиться, меня тревожит. Кажется, даже холод не досаждает, как эта мысль».

Это почему же он не хотел никаких непредвиденностей?

А потому что когда что-то непредвиденное случается, сдвиг не получается.

Сдвиг – это когда всё остаётся как есть, но всё становится иным: занавески на окнах, блики, дети, стоящие на замерзшей луже, сообщение в «Известиях»…

6. «Как завороженный смотрю на щели во льду, я вспоминаю, так было, кажется, они верно выражают происходящие процессы, и в этом смысле это готовое искусство или мотив и повод для создания живописи и стихов, как будто эти трещины сами по себе произведение каллиграфии».

7. «Только чай да новости, да беломор, и ничего больше не надо».

8. «Сейчас очень тихий период, и я уже привык к тишине. Так не хочется выезжать из дома. А ведь надо, становится надо и маме помочь, и по своим делам куда-то сходить. Когда же можно будет жить безо всего этого? Наверное, никогда».

9. «Справедливого землетрясения ждут. Впервые услышал, уже забыл – в связи с чем. Поразило. Их столько было и всё несправедливых».

10. «Четырнадцатого ноября произошло извержение вулкана Аренас в Кордильерах. Город Армеро залит водой и грязью. Шведы говорят, что погибло двадцать тысяч человек, но наше радио сообщает только о двух тысячах погибших. Президент Колумбии вылетел на вертолёте в район бедствия. Это всего в ста с чем-то километрах от Боготы. Извержение продолжается».

11. «Сикхские экстремисты ранили верховного жреца храма в Амритсаре».

12. «Сколько нужно облаков зараз, чтобы полить дождём больницу? Одно? Два? Сколько дождей? Она уместится под одним дождём».

13. «Трава, высыхая, выявляет свою структуру».

14. «Бесконечно мало. Очень мало, но бесконечно».

15. Вот это и есть – мессианские видения, запечатленные в человеческом лепетании.

16. Леон Богданов писал свой ночник уже не на русском языке, а русским языком – сдвиг.

Череп Володи Налимова

Модель хулиганского социализма или коммунизма, я не разбирался в них, поскольку это было так давно, как когда я смотрел «Пятеро с улицы Барской».

Леон Богданов

1. Стоит мне закрыть глаза, и я сразу вижу Налимова, незабвенного Володю Налимова, вернее, вижу жёлтый костистый череп с пустыми глазницами, ведь лицо Володи очень даже смахивало