Заговор головоногих. Мессианские рассказы - Александр Давидович Бренер

сказал Скалдин в своём мессианском докладе «Идея нации»: «Грех я понимаю не как преступление против нравственности, а как противоречие смыслу нашего существования».

В этих словах – ключ к истории Никодима Старшего.

Это повесть о человеке, которому любовь никак не даётся – ну просто никак.

Но Никодим чует: без любви ему каюк!

И он ищет любовь, гонится за ней, влачится из последних сил, хватается, чтобы снова упасть, а потом подняться и лететь за любовью на край света – из села Исакогорки возле Архангельска в святую землю, в Иерусалим…

Люди, встреченные Никодимом, не помогают, а мешают ему: «Отчего так много лживых людей я встречаю за последнее время?»

Лживые люди против любви.

Но у Никодима, как у настоящего сказочного героя, достаёт смекалки и мужества, чтобы продолжать свои рискованные странствия.

Книга обрывается, не дав ответа читателю: кем Никодим в своём становлении становится – бесом или ангелом?

Или Никодимом Многоопытным?

4. Согласно архивным сведениям, Алексей Дмитриевич Скалдин написал продолжение своего романа, однако оно не дошло до нас.

«Странствия и приключения Никодима Старшего» были задуманы как первый сегмент трилогии «Повествование о Земле», но вторая часть и финал этого сочинения, судя по всему, утрачены.

Есть предположение, что в потерянных частях книги Никодим преодолевает бесовское наваждение.

Есть также мнение, что история Никодима Старшего – это история любви самого Скалдина.

Он был религиозным мыслителем с напряжённым мессианским предчувствием.

Он был изобретательным и неутомимым писателем.

Но прежде всего он был человеком, способным радоваться жизни, находя в ней потаённый смысл и блаженную бессмыслицу.

Судьба этого гения горестная.

После революции он знал лишь травлю, тюремное заключение, ссылку, клевету и лишения.

Умер он как умирают мученики.

Кроме двух блистательных эссе, книги о Никодиме, горстки стихов и прозаических отрывков от А. Д. Скалдина до нас дошло ещё молчание – наилучшее художественное произведение, избегающее авторства и идущее на пользу всем без исключения.

Он остался одним из самых сокрытых и недостижимых русских вестников, чьё целительное послание рассеялось в воздухе, которым мы дышим из последних сил.

5. Как известно, у всех читаемых вещей есть тайное прочтение.

Оно называется мессианским, если не бояться великих замученных слов.

Читая о скитаниях Никодима Старшего, я понял, что если и есть какая-то Красота и какая-то Истина, то это красота-истина бесконечных странствий, спотыканий и утрат, а не красота обладания и божественного присутствия.

Существует лишь ворованный воздух, а не сакральный дар.

Никодим – это, конечно, я сам.

И не только Никодим, но и мерзкий послушник Марфушин-Муфточкин, и фабрикант Лобачёв, и госпожа NN, и фабричный рабочий, похожий на исчадие ада или на тель-авивского бездомного, и Лейзер Шмеркович Вексельман, и деревянные манекены, изготовляемые на лобачёвской фабрике, и вообще все сломанные, блуждающие в потёмках и жаждущие избавления создания, описанные Скалдиным.

Все они – я, как и всё вокруг, вплоть до уродливых зданий, пыли, мух, дождевых капель, цветов в заплёванных урнах и прохожих на бетонном мосту.

Я, я, я…

И тут уж ничего не поделаешь, кроме спасения от всего этого.

Вот я и спасаюсь как могу.

Спасибо вам, Алексей Дмитриевич!

История отца

Значит, это анти-воспоминание.

Леон Богданов

1. Папа стоял и смотрел в окно – голый, в одних шлёпанцах.

Из его промежности свисало яйцо – бледное, в кровеносных сосудиках.

Он сказал:

– Знаешь ту девочку во дворе?

Я подошёл к окну и увидел Зою.

Она прыгала через скакалку.

– Ага.

– Пойди – сними с неё трусы!

Это мне понравилось.

Я надел чёрные мамины перчатки и спустился вниз.

Во дворе солнце жарило, пахло помоями.

Зоя была тут как тут.

Она перестала скакать и воззрилась на меня, как на Агамемнона.

Я присел на корточки и осклабился.

Она ткнула пальцем в мои перчатки, доходящие до локтей:

– Не жарко?

– Жалко у пчёлки! – выкрикнул я и состроил рожу.

Зоя хмыкнула:

– Дурак.

– Целка.

– Что? – удивилась она.

Указав на асфальт, я ляпнул:

– Золотой жук!

Зоя мгновенно отреагировала:

– Где?

Никакого жука, разумеется, не было.

Вернее, он был – в новелле Эдгара По.

Я эту новеллу не дочитал, но влюбился в название.

Зоя смотрела на меня, как на фраера:

– Ты дурак?

– А что?

– Дурак.

– А ты сука! – крикнул я и подпрыгнул, как гамадрил.

Она вздрогнула и попятилась.

Я издал вопль и ухитрился нырнуть под её сарафан.

Там пахло шоколадными вафлями.

Я спустил с неё трусы, но ничего такого увидеть не успел.

Она меня ударила – кулаком по башке.

Но плакал не я.

Плакала Зоя:

– Ыыыыыыы…

2. Я вернулся домой в радостном настроении.

Папа сказал:

– Ты хорошо снял с неё трусы. Как Арамис.

Это был его любимый литературный персонаж.

На втором месте – Шерлок Холмс.

На третьем – Холстомер.

Мы оба были книгочеями.

– Хочешь гренки? – папа облизнулся, как кот.

– Ага.

Он долго взбивал яйца в кастрюльке с голубой каёмочкой.

При этом его собственное яйцо дрожало между ног.

– Все счастливые семьи похожи друг на друга, но каждая несчастливая семья несчастлива по-своему, – сказал муж моей матери.

А я:

– Истинно, истинно говорю вам: если пшеничное зерно, падши в землю, не умрёт, то останется одно; а если умрёт, то принесёт много плода.

Папа подхватил:

– Если б милые девицы так могли летать, как птицы, и садились на сучках, я желал бы быть сучочком, чтобы тысячам девочкам на моих сидеть ветвях…

Я вторил:

– Ворон к ворону летит, ворон ворону кричит…

Тут в дверь позвонили.

– Что за вздор? – вскричал отец.

Он стоял и вращал глазами:

– Кого чёрт принёс?

Звонили настойчиво.

– Открывать или не открывать?! – возгласил папа.

– Лучше ужасный конец, чем ужас без конца, – сказал я.

Он глянул на меня как на идиота и пошёл в прихожую.

Я же, как всегда, решил подслушивать: кто и что?

3. Отец Зои – вот кто это был!

Я слушал, как он жалуется:

– Ваш сын опозорил мою дочь!

Ну и так далее, и тому подобное…

Папа, вежливо:

– Будьте добры, войдите, прошу вас.

Потом в мою сторону:

– Поди сюда, гадина!

Вместо этого я кинулся в туалет, запер на щеколду дверь.

Папа подступился и заорал:

– Открой, дрянь!

– Пошёл в жопу, – сказал я.

Он стал ломиться:

– Жопошник! Говнюк!

Я хохотал: ха-ха-ха!

И вдруг – трах-тара-рах! – задвижка не выдержала.

Папа стоял в дверях – разъярённый, как бенгальский тигр.

Он был уже в шортах: ради гостя принарядился, лицемер.

Голый живот падал на пряжку ремня.

Я эту пряжку знал: хуже Ахиллесова копья.

– Убью, – прошептал отец, поджимая брюхо.

– Да пошёл ты!

Он схватил меня за волосы и поволок