Заговор головоногих. Мессианские рассказы - Александр Давидович Бренер

Рушди? Зачем этот дурацкий Карлтон-клуб и его члены? Неужели я сам такой же дурак, как эти леди и джентльмены?.. Да ведь нет же!.. Не может этого быть! Не такой я!»

И, держась за чёрную дверь, повиснув в мёртвой хватке боксёра, я сильно затосковал о Франсисе Понже, который умел получать удовольствие от самых простых вещей: сигареты, стола, листа бумаги, дерева, куска мыла.

Он считал, что все вещи хотят выразить себя и в своей немоте ожидают пришествия Слова, которое раскроет их скрытые глубины.

Неодушевлённые предметы претерпевают человеческое невнимание с тайной надеждой: вот придёт истинный пиит и их наконец восславит.

Вещи, как и люди, ждут Мессию.

6. А если никто уже не придёт, кроме Тэтчер и Рушди?

Придёт, обязательно придёт, глупышка.

Повиснув на двери – между Сент-Джеймс-стрит и Карлтон-клубом – я ждал Франсиса Понжа, который меня в моей немоте оязычит.

Размолвка с Плуцером

Спасают занавески.

Леон Богданов

1. Первую половину солнечного весеннего дня, отмеченного буйным цветением вишнёвых деревьев и запахом лошадиных яблок на Ринге, Александр Давидович Бренер провёл в Художественно-историческом музее города Вены, где созерцал картины Брейгеля, Веласкеса и Кранаха Старшего.

Это было бы весьма приятное и содержательное времяпрепровождение, если бы Бренер не испытывал лёгкое, но неотступное недомогание: ему докучали геморроидальные шишки, воспалившиеся после утреннего испражнения.

А ещё – и это было куда невыносимее – он ни на секунду не мог избавиться от неясной тошнотворной тревоги – всегдашней спутницы его мизерного существования.

Но инфанты Веласкеса восхищали и рассеивали всякие сомнения: жизнь может удасться, душа должна быть хороша.

Однако во второй половине дня светлые впечатления от посещения музея резко сошли на нет: идя по Мария-хилфер-штрассе, Александр Давидович наткнулся на литератора Алексея Юрьевича Плуцера-Сарно.

Принесла нелёгкая!

Бренеру почему-то показалось, что за шиворот ему упала острая жёлтая сосулька.

А ведь эта встреча не была вопиющей неожиданностью: Плуцер-Сарно гостил у Бренера в Вене уже третьи сутки.

Трое суток – за такое время может родиться и умереть миллиард ярких, сияющих звёзд.

2. Сначала – первые два дня – всё шло неплохо.

Встретившись в столице Австрии, старые приятели пили кофе-меланж в знаменитом кафе Шперль, что находится на Гумпендорферштрассе.

Потом гуляли по Первому району Вены, где высится собор Святого Стефана и стоят имперские, чиновные, торговые, военные, зажиточные здания.

Пили пиво и ели бретцели.

Плуцер-Сарно ночевал в двухкомнатной квартире на Штумпергассе – тогдашнем пристанище Бренера и Барбары Шурц, бренеровской возлюбленной.

Собственно говоря, этим всё и ограничилось: Плуцеру, путешествующему по Европе, нужен был ночлег; Бренер предоставил его.

Никакой близости между ними не было; просто повстречались в Вене два человека, знакомые по Москве, по карнавально-брутальным 1990-м годам.

В ту далёкую пору Бренер подвизался на поприще московского искусства в качестве обнажённо-гротескного идиота и безобразника.

А Плуцер – выпускник философского факультета Тартуского университета и ученик Ю. М. Лотмана – работал над «Словарём русского мата» и какими-то другими проектами.

Что-то варилось в этих двух головах, какие-то не совсем чистые испарения клубились в них, какие-то зачаточные мысли, как блохи, прыгали, какие-то химеры будоражили воспалённое воображение.

Культура – вот в какой страшной сказке жили два эти создания.

Культура – то, что превращает живые мысли и чувства в книги и картины, в фильмы и эссе, в дискуссии на подиуме и телевизионные передачи, в диссертации, газетные рецензии и престижные премии.

Культура – взрастительница, властительница и губительница детей, юношей и мужей, девушек в цвету и созревших матрон.

Культура – толща институций, аппаратов, социальных сетей, знаний, верований, предрассудков, учений и норм, через которую должен пробиться человек, чтобы стать поэтом, бестией, ангелом, просто никем.

3. Но забудем на минуту Плуцера и Бренера и поставим вопрос таким ребром: как нам осмыслить ту метаморфозу, которую претерпела российская культура в первой половине 1990-х годов, когда ухнулось многолетнее владычество советских союзов творческих сил: Союза писателей, Союза кинематографистов, Союза художников?

Всё тогда съехало с катушек, всё погрязло в сумятице, в бездорожье, в непролазной грязи, и однако же контур будущей дороги постепенно вырисовывался для более или менее внимательного наблюдателя.

Как это бывает в истории: Идею сокрушило Событие.

В данном случае событием был развал СССР, а идеей – независимая неофициальная культура без барышей.

Гипотеза неофициальной культуры, созревавшая в недрах советского строя в период после Второй мировой войны, соприродна политической гипотезе, облюбованной советскими диссидентами.

И политические диссиденты, и неофициальные художники пытались изобрести такой велосипед, на котором они могли бы умчаться в воображаемую даль и от смертоносного убожества советской культуры, и от пугающей капиталистической машинерии, которую они наблюдали из своих московских и ленинградских гнёзд со смешанными чувствами: с испугом и восхищением, с обожанием и недоверием, с почтением и смятением.

Диссиденты, как и подпольные писатели и художники, искали возможность третьего пути – в стороне от капиталистического хищничества и партийно-номенклатурного растления, – и пестовали в своей фантазии какую-то чистую, незапятнанную модель жизнестроительства.

Если внимательно взглянуть на деятельность Елены Боннэр и Андрея Сахарова, Юлия Даниэля и Андрея Синявского, Владимира Буковского и Александра Гинзбурга, Веры Лашковой и Юрия Галанскова, Анатолия Марченко и Ларисы Богораз, Петра Григоренко и Татьяны Великановой, то становится ясно: они не были политиканами, заигрывавшими с Западом, а скорее наследниками великого русского предания, давшего стране разночинцев и народников – искателей правды и справедливости.

Точно так же творчество Юло Соостера, Владимира Яковлева, Михаила Рогинского, Михаила Чернышова, Владимира Янкилевского, Александра Арефьева, Евгения Михнова-Войтенко или Бориса Кошелохова свидетельствует о несовместимости настоящего нонконформистского искусства с каким-либо официальным каноном – советским, постсоветским или западным.

Произведения Евгения Харитонова, Леона Богданова, Яна Сатуновского или Павла Улитина тоже исключают любую идеологическую или рыночную конъюнктуру, в которой эти великолепные поэты и прозаики могли бы обустроиться.

Игнорируя и преодолевая тупые ограничения советского режима, художественный андеграунд дал чудесную теневую культуру, так что иным даже показалось: ночное солнце воссияло.

Но тут грянула горбачёвская перестройка, а за ней и падение СССР – и вся эта прекрасная нелегальщина, всё это подспудное движение сопротивления, вся эта блаженная партизанщина, весь этот юродивый заговор головоногих пришёл в расстройство и самоликвидировался.

Наступила новая эпоха – лихорадочной книгопромышленности и хаотической выставочной деятельности, культурного рёва и гешефтмахерства.

Для уцелевших изгоев-художников и неформалов-писателей, прятавшихся в щелях и складках советского пугала, открылись невиданные окоёмы социальных благ и материальных милостей: поездки за границу, продажи, известность, общественное внимание.

И выяснилось: в каждой культурной политике малого или большого масштаба рано или поздно встают два фундаментальных вопроса: 1. о престиже и 2. о свиной отбивной.

Так случилось и на сей раз.

Тогда-то на руинах старых советских аппаратов