Заговор головоногих. Мессианские рассказы - Александр Давидович Бренер

и замельтешили недавние маргинальные деятели, озаботившиеся хлебом насущным, саморекламой, карьеризмом, встраиванием в нарождающуюся конкурентную сутолоку, тщеславным делячеством и институциональным шкурничеством.

Борьба за новую культурную власть началась.

4. Провозвестниками этого движения были две силы, комплиментарные друг другу: интеллигентские художники и литераторы, известные под ярлыком «московский романтический концептуализм», и культурный люмпен-пролетариат под руководством Эдуарда Лимонова.

Пригов и Лимонов – вот, в сущности, два глашатая этого периода.

Пригов – умный словесник-перформансист, художник-крохобор, староста в тюремной камере искусств, гробовщик идеалистического прекраснодушия, усердный работник и инспектор всего происходящего, глаза и уши культурного начётничества, стратегический консультант и самый деятельный штабс-офицер генерального штаба вооружённых сил концептуально-дискурсивного воинства.

Эдуард Лимонов – умелый и плодовитый писатель, готовый ради успеха на всё, смекалистый литературный и политический провокатор, побывавший в людях культурный приживальщик и помыкавшийся в разных странах авантюрист, цепкий и выносливый рыночный артист, поднаторевший на Западе в делах «автопиара» и «имиджмейкерства», оппортунист, во всеуслышание заявивший, что он «не какой-то там авангардистик, а явление мощное, всемирное».

Героический активизм лимоновского национал-большевистского натиска поставил российскую культурную среду на уши.

Совершенно разные характеры – от Егора Летова до Тимура Новикова и Сергея Курёхина – соблазнились этой халтурой и закричали: «Сарынь на кичку! На абордаж!»

Концептуалисты и лимоновцы действовали, разумеется, не в культурном вакууме, а на новообразовавшемся базаре всевозможных культурных продуктов и идентичностей, где селёдки на газете Оскара Рабина тягались с вурдалаками Мамлеева, евразийский воин-оратай Дугина – со скатологическими парторгами Сорокина, а популистский мескалин Пелевина – с телевизионной горчицей Жванецкого.

Концептуалисты и лимоновцы лучше всех сообразили, что художественная карьера зависит теперь не от гэбэшников и их культурных приспешников, а от международных кураторов и пропагандистского клёкота в средствах массовой информации.

Так оформился новый культурный порядок под девизом: НАМ, АРТИСТАМ, СНОВА ДАНА ВЛАСТЬ ВЯЗАТЬ И РЕШАТЬ – И МЫ ЕЮ ВОСПОЛЬЗУЕМСЯ!

Вот уж поистине: покушение с негодными средствами.

Лучшие кухонные писатели и чердачные художники верили, что искусство уводит человека в мир иной, где о дельцах и шельмецах наконец можно забыть.

А тут опять – дельцы и шельмецы.

5. Вслед за Приговым и Лимоновым потянулись юные и не столь уж юные деятели, нацеленные на масс-медиальную шумиху и общественный фурор.

Тут в голову приходит, конечно, Олег Кулик – экспозиционер и художник, изготовитель пирогов с пропердольками и корифей эстетического хвостовиляния.

Рядом с ним действовал будущий «нонспектакулярный» авторитет – великий художественный аппаратчик ждановского типа Анатолий Осмоловский, координатор и организатор разных групп, движений, демонстраций, журналов и клик.

Тимур Новиков с его аполлоновской Академией – талантливый художник, впавший в политиканство и словоблудие.

И был ещё Ярослав Могутин – пионер геевской культуры и приспособленец новейшей формации.

Ну и полчища других новоиспечённых затейников, прохвостов, деляг, резонёров, шулеров, патриотов, консерваторов, прогрессистов, коммерсантов и валютчиков.

Все они поняли и приняли элементарную истину: времена меняются – и люди вместе с ними должны (нос по ветру держать).

Бывшая маргинальная культура из заоблачного подполья одним махом взлетела на бугор публичности.

И возник неизбежный конфликт: как примирить бывший статус оппозиционеров и бунтарей с новым статусом искателей культурной прибыли?

Конфликт этот решился единственно верным способом – двурушничеством.

Бывший хулиган Эдичка – живучий боец, кипучий купец – знал цену хлебу словесному и проявил себя крепкоруким пекарем, изготовляя свои караваи и крендели, куличи, шанежки, краюхи, чуреки и калачи, приправленные сахаром, солью, спермой, кровью и национальной гордостью.

Умелым двурушником оказался Осмоловский, у которого левая сконфуженность и романтические поползновения очень быстро урезонились погоней за жирным куском, расчётом и злостной обыденщиной.

Как хорошо знал ещё Стендаль, ни юношеские порывы, ни житейский разум не обещают ничего хорошего: первые обречены на гибель при столкновении с грубой действительностью, а второй означает отказ от естественных чувств и поступков, продиктованных верой в нечто высшее.

Современный художник, ни во что не верящий, хотя и боящийся подлинного неверия, любит двурушничество.

Осмоловский, выложивший со своими соратниками ХУЙ на Красной площади, и Могутин с наколкой батайевского Ацефала на ноге – типичнейшие культурные холуи, ведущие двойную игру, на которую снисходительно смотрит просвещённая публика.

С течением времени эта игра приводит к социальной респектабельности и вполне заурядному творчеству.

Павел Пепперштейн стоит сегодня рядом с Виктором Пелевиным, Захаром Прилепиным, Дмитрием Быковым и Михаилом Елизаровым: браво, герой!

А вот и новейшее поколение: Павел Арсеньев и его литературные акционисты-приятели – товар на экспорт и товар на внутренний рынок зараз.

С одной стороны великодержавная акклиматизация, а с другой – медиально-протестная мобилизация!

Как объявил корифей нынешней книготорговли Владимир Сорокин: главный критерий – конвертируемость.

Вот канон и закон современных российских художников и писателей.

Это про них поэт, воровавший по ночам мыло в ЦЕКУБУ, сказал: запроданы рябому чёрту на три поколения вперёд.

Это про них он сказал: помесь попугая и попа.

Ну а где же те маргиналы, которые нагло отказывались от общественного признания?

Где творцы, творящие без разрешения?

Они в своих гробах, на разных – известных и неизвестных – кладбищах.

Они ведать не ведают о тех премиях, которые им посмертно присуждаются.

И они уже не воскликнут в изумлении, как тот анонимный офицер, что присутствовал на великолепной коронации Наполеона Бонапарта в Соборе Парижской Богоматери: «И ведь столько людей шло на смерть, чтобы только помешать нам увидеть снова всю эту красоту!»

6. А ведь всё могло бы пойти совершенно иной колеёй.

Перед глазами и под рукой постсоветских художников оказались чудесные книги, удивительные картины и блестящие фильмы – вынырнувшие из архивов и снятые с полок, новооткрытые, только что переведённые или заново опубликованные, привезённые из заморских стран, выставленные на всеобщее обозрение, позволяющие всё передумать, разобраться, пересоздать себя.

Но художники ничего не пожелали понять, ни во что не вдумались.

Вернее, они всё увиденное и прочитанное подмяли под себя, узрели во всём только самих себя.

Как твердил мне Анатолий Осмоловский: «Я верю в себя! Я верю в себя!»

Но ведь это же чепуха, ерундовина.

Верят не в себя, а в Идею, в Образ, в Красоту.

Верят в Бога, в истину.

Верят в Аллаха Прощающего.

Верят в очищение, в трансмутацию, в перерождение.

А от себя, маленького, всеми силами отделываются, освобождаются.

Тот, кто истинно верит, бежит от своего «я», как от бубонной чумы.

Верят не в себя, а в мальчугана в себе, в бестию в себе, в поэта в себе.

В Богоматерь верят, в Идиота, в избавление.

Верят в ДРУГОГО в себе, как сказал Рембо.

7. Ну ладно, вернёмся к нашим козявкам – Бренеру и Плуцеру.

Побродив по Вене, они завернули в квартиру на Штумпергассе – в недавно побелённые комнаты.

Плуцер купил в супермаркете упаковку пива и теперь пил – банку