Дом на вересковой пустоши - Элизабет Гаскелл

говорить о мертвых, но если бы только ее отец позволил мне (он был из тех, кто не хотел понять)… нет, зря я так, лучше уж промолчу. Он простил дочь на смертном одре. Полагаю, мне теперь надо все исправить.

– Вы не могли бы минутку подержать ребенка?

– Могу, если она ко мне пойдет. Детишки-то меня раньше любили, пока не начали пугаться моего грустного лица.

Однако малышка вцепилась в Сьюзен, и та пошла наверх вместе с ней. Миссис Ли даже не знала, сколько просидела внизу одна.

Сьюзен спустилась с тюком поношенной детской одежды.

– Выслушайте меня, но не слишком полагайтесь на мои слова. Нэнни мне не племянница и вообще не родственница. Раньше я занималась поденной работой и часто возвращалась домой затемно, однажды мне показалось, что за мной идет какая-то женщина, и я обернулась. Прежде чем я успела разглядеть ее лицо (незнакомка его отворачивала), она мне что-то протянула. Я инстинктивно подставила руки, и она уронила в них какой-то сверток, разразившись рыданиями, которые проняли меня до глубины души. Это был младенец. Я оглянулась, но женщины уже след простыл. Она исчезла в мгновение ока. Вместе со свертком был небольшой узелок с одеждой – совсем немного, – словно бы сшитой из материнских платьев – узоры были слишком уж велики для детской ткани. Я всегда любила малышей, а отец сказал, что я ума лишилась, но было очень холодно и вокруг, насколько я могла видеть, никого (шел одиннадцатый час ночи). Я принесла ребенка домой и отогрела. Отец, вернувшись, очень рассердился и выбранил меня: сказал, что утром отнесет младенца в работный дом. Но когда наступило утро, я не смогла расстаться с малышкой. Она всю ночь проспала у меня на руках, а уж как растят детей в работном доме, я наслышана. И я сказала отцу, что покончу с поденщиной и открою дома школу, лишь бы только оставить ребенка. Он подумал и ответил, что если я буду достаточно зарабатывать, чтобы ему жилось комфортно, то он разрешает мне поступить по-своему, хотя к девочке так и не привязался. Не дрожите, мне осталось рассказать совсем немного, и я могу ошибаться! Но я работала по соседству с миссис Ломакс, на Брабазон-стрит, и слуги шептались, что хозяйка отослала Бесси (так они ее называли). Не уверена, что я вообще ее видела, но время примерно совпадало с возрастом ребенка, и я… Иногда я думала, что это ее дочь. Взгляните же на вещички, что были при бедной девочке!

Миссис Ли овладела странная радость, стыд и бурная любовь к малышке, и Сьюзен не сразу удалось привести ее в чувство. Женщина вся дрожала от нетерпения, желая рассмотреть платьица. Среди них нашелся клочок бумаги – Сьюзен забыла сказать, что он был приколот к свертку. Округлым неуклюжим почерком было написано: «Ее зовут Энн. Она почти не плачет и очень сметливая. Пусть Бог благословит вас и простит меня».

Почерк не давал никакой подсказки, а вот имя, пусть и распространенное, могло бы предоставить пищу для размышлений, – но миссис Ли сразу опознала одну из одежек, сшитую из платья, которое они вместе с дочерью покупали в Рочдейле.

Она встала и протянула руки, осеняя склоненную голову Сьюзен.

– Благослови тебя Господь, и пусть он явит тебе в нужде свою милость, как ты явила ее этому ребенку.

Миссис Ли взяла малышку на руки, смягчив печальный взгляд улыбкой, и нежно поцеловала, все повторяя: «Нэнни, Нэнни, моя малютка Нэнни». Наконец крошка успокоилась, заглянула ей в лицо и тоже улыбнулась.

– У нее глаза моей девочки, – сказала миссис Ли.

– Я не смогла ее хорошенько разглядеть. Судя по платью, это ее ребенок. Но где же она сама?

– Одному Богу известно, – ответила миссис Ли. – Не хочу даже думать, что она умерла. Уверена, этого не случилось.

– О, она жива! Время от времени кто-то просовывает к нам под дверь маленький мешочек – иногда в нем две полукроны, а как-то раз даже было полсоверена. Всего я отложила для Нэнни тридцать семь шиллингов. Я не прикасаюсь к этим деньгам, но часто думаю, что бедная мать чувствует себя ближе к Богу, когда их приносит. Отец хотел приставить полицейского: наблюдать за домом, – но я не позволила: боялась, что, если за несчастной будут следить, она больше не придет, а позволить ей делать хоть что-то казалось настолько важным, что я не могла лишить ее этой малости.

– О, нам бы только ее найти! Я бы заключила ее в объятия, а потом мы бы просто встретили свой конец вдвоем!

– Не говорите так, – мягко сказала Сьюзен. – Что было, то прошло, и она может вернуться на праведный путь. Вспомните о Марии Магдалине.

– Ну вот, я меньше заблуждалась на ваш счет, чем Уилл! Он полагал, что вы на него и не взглянете, коли прознаете про Лиззи. А вы совсем не фарисейка!

– Жаль, что он счел меня такой суровой, – тихо сказала Сьюзен и покраснела. Тут миссис Ли со свойственной ей материнской тревогой заволновалась, что могла подорвать доверие Сьюзен к Уиллу.

– Просто Уилл без конца думает о вас – в его глазах и золото недостаточно хорошо, чтоб вы по нему ходили. Он полагает, вы и так не взглянете на него – такого, какой он есть, – а уж тем более из-за бедняжки Лиззи. Он так вас любит, что принижает себя, считает, что не достоин вас, но он хороший парень и хороший сын. Вы будете счастливой женщиной, если выберете его, так уж не расценивайте мои слова ему во вред, прошу вас!

Однако Сьюзен опустила голову и ничего не ответила. До сих пор она не знала, что Уилл относится к ней так искренне и серьезно, и даже сейчас боялась, что слова миссис Ли обещают ей слишком много счастья и могут оказаться неправдой. Во всяком случае, природная скромность не позволила ей высказать чужому человеку то, что могло бы показаться признанием в собственных чувствах, поэтому она перевела разговор на малышку.

– Уверена, он смог бы полюбить Нэнни, – сказала Сьюзен. – Она такая славная! Возможно, у нее получится растопить его сердце, и Уилл станет добрее относиться к сестре, если узнает, что это его племянница?

– Не знаю, – покачала головой миссис Ли. – Он такой же, как его отец, вот почему я… О, конечно же, он очень добрый. Просто я никогда не умела найти к нему подход. Один суровый взгляд в мою сторону – и мне аж дурно: говорю совсем не то, что собиралась, и