Дом на вересковой пустоши - Элизабет Гаскелл

Пока она говорила, он тихо поднялся и склонил голову, словно в почтении к ее словам и заключенному в них торжественному приказу. Когда она умолкла, он произнес таким тихим голосом, что она немного удивилась:

– Хорошо, мама.

– И даже моя смерть ничего не изменит: ты заберешь блудную сестру и утолишь ее скорбь, приведешь в родительский дом. Больше я ничего не скажу, сынок, что-то мне нехорошо.

Усадив мать на стул, он побежал за водой. Миссис Ли открыла глаза и улыбнулась.

– Благослови тебя Бог, Уилл, я так счастлива! Как будто она уже нашлась – так меня переполняет радость.

В ту ночь мистера Палмера не было дома допоздна. Сьюзен боялась, что он взялся за старое и напился в каком-нибудь кабаке, – эта мысль угнетала, хотя осознание того, что Уилл ее любит, дарило столько счастья! Сьюзен долго не шла спать, но потом все же легла, как можно тщательнее подготовившись к приходу отца. Она смотрела на спящую в ее кровати маленькую розовощекую девочку с удвоенной нежностью и с молитвой на устах. Когда девушка, наконец, улеглась, маленькие ручки обвили ей шею – Нэнни спала чутко и уловила, что та, кого она любит всей силой своего нежного сердечка, теперь рядом, хотя и не смогла побороть сонливость и что-нибудь пролепетать.

И вот Сьюзен услышала, как отец возвращается домой – неуверенно спотыкаясь, дергая сначала ставни на окнах, а затем дверные засовы, с громким и бессвязным бормотанием. Невинная крошка, что прильнула к ней, казалась девушке еще милее и прелестнее, когда она с грустью думала о своем грешном отце. Тут он громко потребовал огня. Сьюзен, как обычно, оставила для него на комоде спички и все необходимое, но побоялась, что старик, напившийся сильнее обычного, устроит пожар. Девушка тихо встала и, завернувшись в накидку, побежала к нему на помощь.

Увы! Маленькие ручки, которые она разомкнула на своей нежной шее, принадлежали чуткому созданию. Проснувшись и не найдя свою дорогую Сусси, Нэнни испугалась, что осталась одна в огромной таинственной темноте, словно не имевшей ни конца ни края, выскользнула из постели в ночной рубашонке и поковыляла к двери. Внизу горел свет – там была Сусси и безопасность! Малышка сделала пару шагов к крутой отвесной лестнице, потом спросонок наступила на нее, пошатнулась… и полетела головой вниз прямо на каменный пол! Сьюзен бросилась к ней, шепча нежные, умоляющие, любящие слова, но белые веки плотно сомкнулись на фиалковых глазах, и ни единого звука не слетало с бледных губ. Хлынувшие на нее горячие слезы не пробудили малышку: она застыла на коленях у Сьюзен, словно утомленная своей короткой жизнью. Девушку замутило от ужаса. Она отнесла Нэнни наверх и бережно уложила в постель, а сама поспешно оделась. Руки у нее дрожали. Отец уснул внизу на скамье, а если бы и не спал, толку от него все равно никакого. Сьюзен выскочила из дому и помчалась по тихой гулкой улице к дому ближайшего доктора. Она бежала быстро, но так же быстро за ней следовала тень, словно влекомая внезапным страхом. Сьюзен отчаянно позвонила в ночной звонок – тень затаилась рядом. Из окна верхнего этажа выглянул доктор.

– Маленький ребенок упал с лестницы в доме номер девять по Краун-стрит, и ему очень плохо. Боюсь, он умирает! Прошу вас, сэр, ради бога, прямо сейчас! Девятый дом по Краун-стрит!

– Иду! – ответил он и захлопнул окно.

– Молю, ответьте мне: вы – Сьюзен Палмер? Это мой ребенок там умирает? – ринулась вперед тень, вцепляясь в руку бедной Сьюзен.

– Двухлетняя девочка, не знаю, чья она дочь, но я люблю ее как родную. Идемте со мной, кто бы вы ни были, скорее!

Женщины поспешили по безмолвным улицам – тихим, как сама ночь. Сьюзен схватила лампу и взбежала по лестнице. Ее спутница не отставала.

Она остановилась у кровати с безумными сверкающими глазами, не обращая внимания на Сьюзен, но жадно вглядываясь в маленького побелевшего неподвижного ребенка. Женщина наклонилась, крепко прижала руку к сердцу, словно пытаясь унять его биение, и приникла ухом к бледным губам. Услышала она что-то или нет, бедняжка не сказала, лишь сбросила одеяло, которым Сьюзен нежно укрыла маленькое создание, и приложила руку к детской груди. Затем с криком жуткого отчаяния вскинула руки.

– Она умерла, умерла!

Женщина выглядела такой свирепой, измученной и безумной, что Сьюзен на миг ужаснулась, но уже в следующее мгновение Господь вселил мужество в ее сердце, непорочные руки обняли преступное жалкое существо, и горячие слезы пролились на материнскую грудь, но женщина с силой оттолкнула девушку.

– Это ты ее убила – ты оставила ее без присмотра! Из-за тебя она упала с лестницы! Ты убила ее!

Усилием воли Сьюзен стряхнула застилавший ее разум густой туман и, обратив к женщине ясные ангельские глаза, печально промолвила:

– Я отдала бы за нее свою жизнь.

– О, ей-богу, как есть убийство! – воскликнула обезумевшая мать с дикой яростью человека, у которого не осталось никого, чтобы любить и кто любил бы ее, ради кого стоило постараться совладать с собой.

– Тише, – прижала палец к губам Сьюзен, – доктор пришел. Да позволит Господь ей выжить!

Несчастная мать резко обернулась. По лестнице поднимался доктор. Увы, женщина не ошиблась: девочка и в самом деле была мертва.

Когда врач подтвердил ее догадку, мать упала в обморок. И Сьюзен, вынужденная забыть о своем глубоком горе и любимой малышке, о которой заботилась эти годы, попросила доктора помочь несчастной, лежавшей на полу в столь плачевном состоянии.

– Это ее мать, – объяснила она.

– Тогда ей следовало лучше следить за своим ребенком! – почти гневно воскликнул доктор.

– Девочка спала со мной, – только и сказала Сьюзен, – это я оставила ее одну.

– Пойду приготовлю успокоительную микстуру, а вы тем временем уложите ее в постель.

Сьюзен достала кое-что из своей одежды и осторожно раздела беспомощную неподвижную фигуру. В доме не было другой кровати, не считая той, на которой спал отец, поэтому она бережно подняла тельце своей любимицы и хотела снести его вниз, но мать открыла глаза и, разгадав ее намерения, сказала:

– Я грешна и недостойна к ней прикасаться. Мне не стоило с тобой так говорить. На самом деле я знаю: ты очень хороший человек. Можно мне хоть ненадолго взять своего ребенка на руки?

Ее голос так разительно отличался от того, каким был до обморока, что Сьюзен едва его узнала: теперь он звучал неизъяснимо мягче, в нем слышалась мольба, перед которой невозможно устоять. Черты лица тоже утратили свирепое выражение и стали