Дом на вересковой пустоши - Элизабет Гаскелл

– Твоя сестра была поблизости. Она вошла, услышав мой разговор с доктором. Сейчас она спит, твоя мать присматривает за ней. Я хотела сама все тебе рассказать. Хочешь пойти к матери?

– Нет! – сказал он. – Я бы предпочел остаться с тобой. Мать сказала, что ты все знаешь.

Глаза его были опущены от стыда, но святой и чистой душе ни к чему было опускать или прятать взгляд.

– Да, – ответила она, – я все знаю, кроме того, сколько ей пришлось выстрадать. Задумайся, что она пережила!

– Она все это заслужила, до последней капли! – тихо и строго ответил Уилл.

– Может быть, в глазах Бога. Ему дано судить, нам – нет. – И, внезапно вспыхнув, она воскликнула: – О, Уилл Ли! Я была о тебе такого хорошего мнения. Не вынуждай меня думать, что ты жестокий и черствый! Что это за добродетель, если в ней нет места милосердию и нежности? Там твоя мать, которая была почти убита горем, а теперь полна радости, что обрела своего ребенка. Подумай о матери!

– Я думаю о ней, – ответил он. – И помню обещание, которое дал вчера вечером. Мне нужно время! Со временем я буду вести себя как следует. Мне некогда было спокойно все обдумать. Но не бойся, я поступлю правильно и подобающе. Ты говорила со мной так резко и с таким недоверием, Сьюзен, а я так тебя люблю, и твои слова меня ранят. Если я и воздерживался от поспешных обещаний, то лишь потому, что даже из любви к тебе не стал бы говорить того, чего не чувствую, а поначалу я не мог почувствовать то, чего ты от меня ждала. Но я не жестокий и не черствый, иначе мне не было бы так горько, как сейчас.

Уилл сделал вид, что уходит, и действительно предпочел бы обдумать все в одиночестве. Но Сьюзен, огорченная своими неосторожными словами, которые показались ему суровыми, подошла к нему на шаг-другой, помедлила, а затем, раскрасневшись, тихо и нежно прошептала:

– О, Уилл! Прости меня! Мне так жаль! Ты не будешь на меня сердиться?

Она, всегда отстраненная и такая сдержанная, произнесла это до крайности мягко, то поднимая молящий взгляд к его лицу, то робко опуская. Ее сладостное смущение говорило больше, чем могли выразить слова, и Уилл обернулся, ликуя от того, что любим, заключил ее в объятия, поцеловал и воскликнул:

– Моя Сьюзен!

Тем временем мать несла вахту подле своей дочери в комнате наверху.

Лиззи проснулась уже ближе к вечеру – снотворное было очень сильным. Открыв глаза, она тут же увидела лицо матери и смотрела на него не отрываясь, будто завороженная. Миссис Ли не отвернулась и не пошевелилась – как будто малейшее движение могло разрушить то неумолимое самообладание, которое она сохраняла, оставаясь в полной неподвижности. Но тут Лиззи пронзительно, отчаянно вскрикнула:

– Не смотри на меня, мама! Я такая грешница! – Она спрятала лицо, зарылась в одеяло и лежала так – не шелохнувшись, словно мертвая.

Миссис Ли опустилась на колени у кровати и заговорила самым утешительным тоном:

– Лиззи, детка, не говори так! Милая, я твоя мать, не бойся меня. Я никогда не переставала тебя любить, всегда думала о тебе. И твой отец простил тебя перед смертью.

Дочь вздрогнула, но не произнесла ни звука, и мать продолжила:

– Доченька, я все для тебя сделаю, буду жить ради тебя, только не бойся. Кем бы ты ни стала или кем бы ни была ранее, мы никогда не заговорим об этом. Забудем о прежних временах и вернемся на ферму. Я уехала оттуда лишь для того, чтоб отыскать тебя, моя девочка, и Бог привел меня к тебе. Благословенно имя его. И Бог милосерден, Лиззи! Уверена, ты не забыла Библию, ты всегда была такой умницей! Я едва умею читать, но выучила эти тексты, чтобы немного утешиться, и повторяла их про себя много раз на дню. Лиззи, девочка, не прячь от меня лицо, это твоя мать говорит с тобой. Твоя крошка обняла меня только вчера, и если она покинула нас, чтобы стать ангелом, то заступится за тебя перед Богом. Не рыдай о ней, ты снова обретешь ее на небесах – я знаю, что ты будешь стремиться туда ради твоей маленькой Нэнни. Послушай! Я прочту тебе обетования Божьи кающимся – только не бойся.

Миссис Ли сложила руки и, стараясь говорить как можно четче, повторяла все утешительные и милосердные строки, которые только могла припомнить. По дыханию она чувствовала, что дочь слушает, но у нее самой под конец начала кружиться голова, ее тошнило и не было сил продолжать. Ей с трудом удавалось сдерживать слезы, когда она наконец услышала голос дочери:

– Куда ее унесли?

– Вниз. Она выглядит такой спокойной, умиротворенной и счастливой.

– Она умела говорить? О боже! Если бы только услышать ее сладкий голосок! Мама, я так мечтала об этом! Смогу ли я встретить ее снова? О, мама, если я буду очень стараться и милостью Божией попаду на небеса, то не узнаю ее – не узнаю свою кровиночку: она оттолкнет меня, как чужую, и потопает к Сьюзен Палмер и к тебе! О, горе, горе!

Лиззи дрожала от безмерной скорби.

В пылу своих стенаний она отняла руки от лица и попыталась прочесть по взгляду миссис Ли, о чем та думает. Увидев эти постаревшие, полные слез глаза и дрожащие губы, она обняла преданную мать и заплакала, как делала это не раз в детстве, но в более глубоком и мучительном горе.

Мать убаюкала ее на своей груди, словно младенца; Лиззи затихла и успокоилась.

Они сидели так долго-долго. Наконец Сьюзен Палмер принесла миссис Ли чай и хлеб с маслом. Она наблюдала, как мать кормит своего больного неуступчивого ребенка, всеми возможными способами уговаривая поесть; ни одна из них не обратила на присутствие Сьюзен внимания. В ту ночь они лежали обнявшись, а Сьюзен спала рядом с ними на полу.

Они отвезли тельце (маленькую нечаянную жертву, призванную в Небесную обитель раньше времени, чтобы вернуть ее бедную скиталицу мать домой) в горы, которых девочке не довелось увидеть при жизни. Ее не осмелились положить рядом со строгим дедушкой на кладбище Милн-Роу, а отнесли на одинокий погост средь вересковой пустоши, где когда-то давно хоронили своих покойников квакеры. Малышка покоится на солнечном склоне, среди весенних первоцветов.

Уилл и Сьюзен живут на Ближней ферме. Миссис Ли