Дом на вересковой пустоши - Элизабет Гаскелл

накинули им на головы фартуки, которыми потом заткнули рты на манер кляпов, и вытащили на птичий двор позади дома. Оттуда, угрожая всеми бедами, какие могут с ними случиться, их отправили обратно в деревню, осыпав множеством позорных ругательств (сэр Джон не всегда мог держать в узде своих людей, многие из коих были солдатами во времена французских войн). Девушки бросились врассыпную, словно испуганные зайчата. Миледи как раз, усыпав комнату седовласого проповедника прошлогодней лавандой, помешивала благовония в горшочке на туалетном столике, когда услышала гулкие шаги на лестнице: не размеренную поступь какого-нибудь пуританина, но лязг шпор воина, приближавшегося шумно и уверенно. Она узнала эти шаги, и сердце замерло – не от страха, а от того, что она все еще любила сэра Джона. Она ступила ему навстречу и замерла, дрожа от лестного заблуждения, что он мог приехать в некоем внезапном порыве возрождающейся любви, и его поспешный шаг, возможно, был вызван страстной супружеской нежностью. Но когда сэр Джон приблизился к двери, она выглядела спокойно и безучастно, как всегда.

– Миледи, – начал он, – вы устраиваете пир для друзей. Могу я узнать, кто приглашен в мой дом? Судя по горам еды и питья внизу, боюсь, это какие-то невоспитанные люди – пьянчуги и винохлебы.

По его яростному взгляду она поняла, что муж все знает, и заговорила с ледяной отчетливостью:

– Мастер Эфраим Диксон, мастер Зоровавель Хопкинс, мастер Избави-Меня-От-Погибели Перкинс и несколько других благочестивых служителей приглашены провести вечер в моем доме.

Сэр Джон подошел к ней и в ярости ударил. Она не защитилась, но слегка покраснела от боли, а затем, откинув платок, взглянула на багровое пятно на белой шее и сказала:

– Поделом мне. Я вышла замуж за врага моего отца, за одного из тех, кто готов был затравить старика до смерти. Я отдала врагу моего отца дом и земли, когда он пришел к моей двери, будто нищий. Я последовала за своим грешным капризным сердцем, вместо того чтобы внять словам умирающего родителя. Бей снова и отомсти за него еще раз!

Но сэр Джон не стал делать того, что велено, а снял с себя пояс и крепко-накрепко связал ей руки – она не сопротивлялась и ничего не говорила, – затем подтолкнул ее, вынудив опуститься на край кровати, и промолвил:

– Сиди тут и слушай, какой прием я окажу старым ханжам, которых ты осмелилась позвать в мой дом, принадлежавший мне и моим предкам задолго до того, как твой отец – двуличный коробейник – пришел сюда со своими товарами обманывать честных людей.

И, открыв окно комнаты прямо над теми ступенями особняка, где она поджидала его в своей девственной красоте всего три года назад, сэр Джон вышел навстречу проповедникам, подъезжавшим к дому, с такими жуткими ругательствами (видите ли, миледи разозлила его до предела), что старики в ужасе развернулись и поспешили обратно по домам.

Тем временем слуги сэра Джона внизу, выполняя приказ своего господина, обошли дом, закрыли окна, ставни и двери, но не тронули остального. Холодные закуски на столе, мясо на вертеле, серебряные фляги на буфете – все было расставлено, словно к пиру. Затем старший слуга сэра Джона, тот самый, которого я уже упоминала, поднялся в комнату и сообщил, что все готово.

– Лошадь и второе седло тоже? Что ж, теперь нам с тобой придется послужить миледи горничными.

И, как ей показалось – в насмешку, а на самом деле с глубоким умыслом, они облачили беспомощную женщину в дорожную одежду сикось-накось, не пойми как. Сэр Джон снес ее вниз по лестнице, с помощью слуги привязал к седлу и сел впереди. Слуга запер главную дверь, и эхо лязгнувшего замка зловеще разнеслось по пустому особняку.

– Выбрось ключ, – сказал сэр Джон. – Зашвырни прямо в озеро, да поглубже. Пусть миледи попробует его отыскать, если пожелает, когда я снова дам ей свободу. До тех пор я знаю, чьим домом будет зваться Мортон-холл.

– Он будет зваться домом дьявола, сэр Джон, а вы – его управляющим.

Но бедняжке следовало придержать язык, потому что сэр Джон только рассмеялся в ответ и сказал, что она может бредить и дальше. Когда он проезжал через деревню в сопровождении слуг, арендаторы выходили и становились у дверей, сочувствовали ему из-за сумасшедшей жены, восхищались его заботой о ней и решением отвезти ее к королевскому лекарю в надежде на исцеление. Но поместье все равно обросло дурной славой, жареное и вареное мясо, утята с цыплятами успели превратиться в прах, прежде чем кто-либо осмелился – вернее, получил на это право, – войти в дом, потому что сэр Джон так и не вернулся в Мортон. Что же до миледи, одни говорили, что она умерла, другие – что сошла с ума и заточена в Лондоне, а третьи уверяли, будто муж увез ее за границу в монастырь.

– А что с ней стало на самом деле? – спросили мы, подползая к миссис Доусон.

– Да мне-то откуда знать?

– А как вы думаете? – не отставали мы.

– Понятия не имею. Я слышала, что после гибели сэра Джона в битве при Бойне она сумела освободиться и поселилась в Мортоне у своей старой няни. По правде говоря, к тому времени она совершенно обезумела: не сомневаюсь, что сэр Джон это предвидел, – у нее были видения и сны, одни считали ее пророчицей, другие – просто сумасшедшей. Она бродила по округе и говорила о Мортонах ужасные вещи, обрекала их на погибель, а дом – на уничтожение и снос, заявляя, что коробейники и торговцы – такие, какими были ее собственные родичи, в том числе отец, – будут жить там, где когда-то обитали рыцари Мортоны. Однажды зимней ночью она убежала, и на следующее утро бедную безумицу нашли замерзшей на кладбище у молитвенного дома Драмбла. Мистер Мортон, наследник сэра Джона, похоронил ее с почестями там же, где ее обнаружили, рядом с могилой отца.

Мы помолчали.

– Миссис Доусон, а скажите, пожалуйста, когда открылся старый дом.

– О! Когда во владение вступил мистер Мортон, дед нашего сквайра Мортона. Он был дальним родственником сэра Джона и гораздо более уравновешенным. Он велел распахнуть все старые комнаты настежь, проветрить и окурить, а иссохшие остатки замшелой пищи собрать и сжечь во дворе, однако почему-то в старой столовой так и остался запах склепа, и памятуя о старых седых проповедниках, чьи призраки, возможно, и после смерти чуяли еду издалека и толпами слетались на пир незваными гостями: отказываться от угощений они не привыкли, – устраивать там праздники не