Дом на вересковой пустоши - Элизабет Гаскелл

– Интересно, связано ли с пророчеством старой леди Мортон то, что последний мистер Мортон был вынужден продать часть своей земли жителям Драмбла, – задумчиво сказала мать.

– И близко нет! – отрезала миссис Доусон. – Миледи сошла с ума, и ее словам нельзя придавать значения. Хотелось бы мне посмотреть, как прядильщики из Драмбла придут к сквайру и предложат выкупить его землю! К тому же теперь здесь действует строгий майорат. Они не смогут ее купить, даже если захотят, шайка коробейников!

Помню, мы с Этелиндой переглянулись, услышав про коробейников, – именно это слово она вложила в уста сэра Джона, насмехавшегося над низким происхождением жены и родом занятий ее отца.

«Посмотрим», – подумали мы, и, увы, нам пришлось стать этому свидетелями.

Вскоре после того вечера наша добрая подруга миссис Доусон умерла. Я очень хорошо это запомнила, поскольку нам с Этелиндой пришлось впервые в жизни надеть траур. Годом раньше мы потеряли любимого братика, но тогда родители решили, что мы еще слишком малы и незачем тратиться на черные платья. Я знаю, в душе мы скорбели о милом крошке, и по сей день задумываюсь, каково было бы иметь брата, но когда умерла миссис Доусон, траур был в некотором роде обязателен: нам пришлось носить черное ради семьи сквайра, – и мы с Этелиндой очень гордились и радовались обновкам. Помню, мне приснилось, что миссис Доусон жива, и я плакала, решив, что у меня отберут мое платье. Впрочем, все это не имеет отношения к Мортон-холлу.

Когда я впервые узнала о том, какое важное положение в жизни занимает наш сквайр, его семья состояла из него самого, его жены (дамы хрупкой конституции) и единственного сына – «маленького хозяина», как было дозволено говорить миссис Доусон. В деревне его называли «молодой сквайр». Его имя было Джон Мармадьюк, хоть он всегда и откликался на «Джон», и после рассказа миссис Доусон о том самом сэре Мортоне я желала, чтобы он не носил это проклятое имя. Он проезжал по деревне в ярко-алой курточке, длинные светлые кудри ниспадали на кружевной воротник, а широкая черная шляпа с пером затеняла веселые голубые глаза. Мы с Этелиндой считали, и я всегда буду так думать, что другого такого мальчика не сыскать. Он тоже был довольно вспыльчив, и однажды пару раз стеганул хлыстом конюха – в два раза крупнее него самого – за то, что тот ему перечил. Когда они с мисс Филлис скакали через деревню на прекрасных арабских лошадях, смеялись, подставляя лица восточному ветру, а их длинные золотые кудри развевались позади, можно было подумать, что они брат с сестрой, а не тетя с племянником. Мисс Филлис была сестрой сквайра, намного младше его, и в те времена, о которых я говорю, ей, наверное, было не больше семнадцати, а молодому сквайру – около десяти. Помню, как миссис Доусон послала за нами с мамой – прийти полюбоваться на мисс Филлис, одетую к балу, который давал кто-то из знатных лордов в честь принца Уильяма Глостерского, племянника старого доброго Георга III.

Когда миссис Элизабет, горничная миссис Мортон, увидела, что мы пьем чай у миссис Доусон, то спросила, не хотим ли мы с Этелиндой заглянуть в будуар к мисс Филлис и посмотреть, как она одевается: если мы пообещаем ничего не трогать, она позволит нам пойти. Мы бы пообещали ей встать на головы и постарались бы сдержать слово – лишь бы заслужить такую честь. И вот мы вошли и, взявшись за руки, встали в уголке, чтоб никому не мешать, разгоряченные и красные от смущения, а мисс Филлис пыталась ободрить нас забавными ужимками, рассмешить, и, в конце концов, ей это удалось, хотя мы изо всех сил пытались оставаться серьезными, опасаясь, что миссис Элизабет пожалуется маме. Помню запах парфюмированной пудры на волосах мисс Филлис, и как она трясла головой, будто жеребенок, чтобы распустить пряди, которые горничная натягивала на валик. Затем миссис Элизабет наносила ей румяна миссис Мортон, но мисс Филлис стирала их влажным полотенцем: собственная бледность нравилась ей больше, чем театральный румянец, – а когда та снова пыталась коснуться ее щек, пряталась за большим креслом, и ее милое, веселое лицо выглядывало то с одной, то с другой стороны. Так продолжалось, пока мы не услышали за дверью голос сквайра, который просил сестру, если она готова, показаться мадам, своей невестке, ибо, как я уже говорила, миссис Мортон была довольно немощна и не могла появляться на таких грандиозных приемах. Все тут же умолкли, даже миссис Элизабет, позабыв о румянах, поспешила надеть на мисс Филлис прекрасное голубое платье. В волосы юной леди были вплетены вишневые – того же цвета, что и бантики на груди, – ленты. Подол спереди расходился, открывая стеганую юбку из белого шелка. Мы совсем застеснялись, когда она встала перед нами полностью одетая: гораздо величественнее, чем все, что мы когда-либо видели, – и испытали облегчение, когда миссис Элизабет велела нам идти в гостиную миссис Доусон, где все это время сидела мама.

Как раз когда мы рассказывали, какой веселой и забавной была мисс Филлис, вошел лакей и объявил:

– Миссис Доусон, сквайр велел попросить вас и миссис Сайдботэм пройти в западную гостиную и взглянуть на мисс Мортон перед ее уходом.

Мы увязались за ними, прильнув к маме. Когда мы вошли, мисс Филлис выглядела довольно смущенной, она уже стояла у двери. Думаю, мы дали ей понять, что в жизни не видели никого прекраснее, поскольку она залилась густым румянцем под нашими восхищенными взглядами и, чтобы успокоиться, принялась шалить: кружилась и приседала, раздувая колоколом свою роскошную шелковую нижнюю юбку; раскрывала веер (подарок мадам в дополнение к ее наряду) и выглядывала из-за него то в одну, то в другую сторону – так же, как наверху, – а затем, схватив племянника, потребовала, чтобы он танцевал с ней менуэт, пока не приедет карета. Последнее его очень рассердило, так как для его достоинства (в девять лет) было оскорбительно само предположение, что он умеет танцевать.

– Девочкам вольно выставлять себя на посмешище, – заявил он, – но мужчинам это не к лицу.

И мы с Этелиндой подумали, что никогда еще не слышали такой прекрасной речи. Однако карета прибыла прежде, чем мы налюбовались вдоволь, сквайр вышел из комнаты жены, велел маленькому хозяину оправляться спать и усадил сестру в