Дом на вересковой пустоши - Элизабет Гаскелл

и печальнее. Правда же, как говорили, заключалась в том, что они с сэром Джоном прониклись друг к другу чувствами во время переговоров на ступенях дома. Она – глубоко, неистово, как впитывала впечатления всю жизнь, до самого дна своей души, словно их там выжигали. Сэр Джон был галантным мужчиной, в нем чувствовалась нездешняя грация и учтивость. Он же полюбил совсем иначе, по-мужски – так говорили. Для него она была прекрасной женщиной, которую можно укротить и сделать услужливой. А может, он просто прочел в ее смягчившемся взгляде, что сможет ее завоевать и тем самым разрешить все связанные с поместьем юридические проблемы легким и приятным путем. Сэр Джон остановился у друзей по соседству; его видели там, где она любила прогуливаться: он с просительным видом держал в руке шляпу с пером, а она выглядела мягче и прекраснее, чем когда-либо. Наконец, арендаторам сообщили о скорой свадьбе.

Женившись, сэр Джон некоторое время прожил с ней в Мортоне, а затем вернулся ко двору. Говорят, ее упорное нежелание ехать с ним в Лондон стало причиной их первой ссоры, но обычно такие горячие, сильные духом люди ссорятся с первого дня супружеской жизни. Она считала, что двор не место для честной женщины, а сэр Джон считал, что ему виднее и она могла бы довериться его заботе. В итоге он оставил ее одну-одинешеньку, и сначала она горько плакала, а потом впала в прежнюю гордыню, став еще более надменной и мрачной, чем прежде. Постепенно она узнала о тайных собраниях и, поскольку сэр Джон никогда не жалел для нее денег, собрала вокруг себя остатки старой пуританской партии, пыталась утешиться долгими молитвами и бубнила себе под нос жалобы на отсутствие мужа – ничто не помогало. Как бы он с ней ни обошелся, она все равно беззаветно его любила. Говорят, однажды она переоделась горничной и пробралась в Лондон, чтобы узнать, что его там держит, и увидела или услышала такое, что ее полностью изменило, ибо вернулась она с разбитым сердцем. Якобы единственный мужчина, которого она любила всей неистовой силой своей души, оказался ей неверен. Но даже если и так, что ж такого? И в свои лучшие дни она была довольно угрюма, а для дочери ее отца выйти замуж за Мортона считалось великой честью. Не следовало ждать слишком многого.

На смену унынию пришла религия. Каждый старый проповедник-пуританин в стране был желанным гостем в Мортон-холле. Одного этого хватило, чтобы вызвать у сэра Джона отвращение. Мортоны никогда не были излишне набожны – считали, вполне достаточно того, что есть, – поэтому, когда сэр Джон вернулся, ожидая радушного приема и нежного изъявления любви, супруга принялась его увещевать, молиться над ним и цитировать последний услышанный пуританский текст, а он ругал ее и всех этих проповедников и поклялся жизнью, что никто из них не найдет приюта и не будет принят ни в одном из его домов. Окинув мужа презрительным взглядом, она сказала, что не знает, в каком графстве Англии находится этот самый «его» дом, но в том, который купил ее отец, а она унаследовала, все, кто проповедует Евангелие, будут желанными гостями – пусть короли издают какие угодно законы, а их приспешники приносят какие угодно клятвы. Он ничего не ответил – худший знак, – только стиснул зубы и через час ускакал обратно к французской ведьме, которая его околдовала.

Перед отъездом сэр Джон оставил в Мортоне шпионов. Он жаждал поймать жену на горячем и жестоко наказать за неповиновение. Пуританскими замашками она вызвала в нем ненависть. Он считал дни, пока не прибыл гонец, забрызганный грязью до верха ботфортов, с сообщением, что миледи пригласила к себе ханжеских проповедников из окрестностей на молитвенное собрание, обед и ночлег. Сэр Джон улыбнулся, дал гонцу пять золотых за труды и, тут же наняв почтовых лошадей, отправился в путь. До Мортона он добрался как раз вовремя, ибо в тот день было собрание. В те времена обеды в сельской местности начинались в час дня. Лондонские вельможи могли ложиться поздно и обедать около трех часов, но Мортоны всегда цеплялись за старые добрые обычаи, поэтому, когда церковные колокола пробили двенадцать, а сэр Джон въехал в деревню, он знал, что может ослабить узду. Бросив взгляд на столб дыма, словно от только что разведенного огня сразу за лесом, как раз со стороны кухни особняка, сэр Джон остановился у кузницы и сделал вид, что расспрашивает кузнеца о подковах своей лошади, но он ответы почти не слушал, поскольку был занят беседой со старым слугой из Мортона, все утро слонявшимся подле кузницы – как все потом решили, в ожидании сэра Джона. Когда они закончили, сэр Джон выпрямился в седле, откашлялся и громко произнес:

– Очень жаль слышать, что миледи так нездоровится.

Кузнец удивился, ведь вся деревня знала о предстоящем пире: цыплята были куплены, ягнята зарезаны. В те времена проповедники если постились – то постились, если сражались – то сражались, если молились – то молились, иногда по три часа подряд, а уж если начинали пировать – то на славу, и, уж поверьте, знали толк в хорошей еде.

– Разве миледи больна? – переспросил кузнец, словно усомнившись в словах старого чопорного слуги. И тот хотел было гневно отвергнуть сомнения (ведь он был в Вустере и сражался на стороне правых!), но сэр Джон не дал ему и рта раскрыть.

– Миледи очень больна, добрый мастер Фокс. У нее болит вот здесь, – сказал он, указывая на голову. – Я приехал, чтобы отвезти ее в Лондон, где личный врач короля выпишет ей лекарство.

И сэр Джон медленно поехал к дому.

Леди чувствовала себя лучше, чем когда-либо в жизни, и была не менее счастлива: через несколько минут рядом с ней окажутся люди из числа тех, кого она так высоко ценила, кто знал и уважал ее покойного отца, к чьей памяти ее скорбящее сердце обратилось в своем горе как к единственному истинно любимому существу и другу, что хоть когда-то был у нее на земле. Многие проповедники ехали издалека – все ли в порядке в их комнатах? А как там стол в большой столовой? Она обошла нижние помещения, чтобы закончить с последними приготовлениями, затем поднялась по большой дубовой лестнице – проверить спальню в башне для мастера Хилтона, старейшего из проповедников. Тем временем горничные внизу вносили огромные порции холодной говядины со специями, четвертины баранины, куриные пироги и прочую снедь, как вдруг их внезапно схватили сильные руки,