Дом на вересковой пустоши - Элизабет Гаскелл

Я решила, что Этелинда довольно трусливо переложила на меня ответственность, но она всегда так заботилась о спасении души (боюсь, больше меня), что я подхватила смело, как лев:

– Пару зобных желез по шиллингу за штуку и переднюю четверть домашней баранины по восемнадцать пенсов за фунт.

И миссис Джонс в гневе ушла, бормоча, что, мол, их мясо вполне устраивает миссис Донкин, вдову крупного фабриканта; придет день, и для нищих Мортонов сгодится. Оставшись с Этелиндой наедине, я заметила:

– Боюсь, в день великой расплаты нам придется заплатить за нашу ложь!

А Этелинда возразила, очень резко (надо сказать, в целом она хорошая сестра):

– Говори за себя, Бидди. Я не сказала и слова неправды, только задавала вопросы. Я же не виновата, что ты лгала, хотя, конечно, удивилась, как легко у тебя это вышло.

Но я знала, что в глубине души она рада моему вранью.

Когда бедолага сквайр поселился с тетей, мисс Филлис, мы отважились немного обсудить их дела. Мы были уверены, что они в крайнем затруднении. Похоже, так оно и было. На него порой нападал сильный сухой кашель, хотя он – такой чинный и гордый – всегда сдерживался на людях. Я видела, как он встает до рассвета и сметает с дорог навоз, чтобы собрать достаточно для удобрения клочка земли позади коттеджа. Мисс Филлис его забросила, зато племянник принялся перекапывать и возделывать, ибо, как он однажды сказал своим важным и неторопливым тоном, «всегда любил баловаться сельским хозяйством». Мы с Этелиндой полагаем, что два-три десятка кочанов капусты, которые ему удалось вырастить, – единственное, на что им пришлось бы жить той зимой, не считая небольшого количества муки и чая, что они покупали в деревенской лавке.

Однажды вечером в пятницу я сказала Этелинде:

– Какой стыд – везти эти яйца на продажу в Драмбл и не предложить сквайру, на чьих землях мы родились.

Она ответила:

– Я столько раз думала об этом, но как? Я, например, не осмеливаюсь обратиться к сквайру, а заговорить о них с мисс Филлис было бы дерзостью.

– Я попробую.

В тот же вечер я взяла несколько яиц – свежих желтых яиц от нашей фазанихи, подобных которым не было на двадцать миль вокруг, – и после наступления сумерек осторожно положила их на маленькую каменную скамеечку на крыльце коттеджа мисс Филлис. Но увы! Когда рано утром мы отправились на рынок в Драмбл, яйца, разбитые, растеклись, образовав уродливую желтую лужу на дороге прямо перед коттеджем. Я-то собиралась добавить к ним курицу или еще что-нибудь, но поняла, что ни к чему хорошему это не приведет. Мисс Филлис, ставшая немного высокомернее и отстраненнее, чем в детстве, время от времени заходила к нам в гости, и мы чувствовали, что должны знать свое место. Полагаю, мы оскорбили молодого сквайра, ведь он-то и близко не подходил к нашему дому.

И вот наступила суровая зима, продукты выросли в цене, и нам с Этелиндой пришлось изрядно потрудиться, чтобы свести концы с концами. Если бы не сестрино искусное управление, мы бы, конечно, оказались в долгах, но она предложила нам обходиться без обеда: завтрак, а потом уже послеполуденный чай, – на что я, разумеется, согласилась.

Однажды я испекла к чаю лепешки – мы называли их картофельными оладьями. От них исходил пикантный острый запах, и, чтобы раздразнить Этелинду, которая чувствовала себя не вполне хорошо, я поджарила ломтик бекона. Мы как раз садились за стол, когда в нашу дверь постучала мисс Филлис. Мы ее впустили. Одному богу известно, какой бледной и изможденной она выглядела. От духоты у нас на кухне она пошатнулась и некоторое время не могла говорить, однако не отрываясь смотрела на еду на столе, словно боялась: стоит моргнуть – и все исчезнет. Бедняжка: это был жадный звериный взгляд!

– Если бы я осмелилась… – начала Этелинда, желая пригласить ее разделить с нами трапезу, но боясь договорить.

Я же, не тратя слов, протянула несчастной вкусную горячую, смазанную маслом лепешку. Мисс Филлис схватила ее и поднесла к губам, но так и не надкусила, в слезах откинувшись на спинку стула.

Мы никогда раньше не видели, чтобы кто-то из Мортонов плакал. Жуткое зрелище. Мы стояли молча, оцепенев от ужаса. Наконец она взяла себя в руки, но есть не стала, а прикрыла угощение обеими руками, словно боялась потерять.

– С вашего позволения, – с достоинством сказала мисс Филлис, пытаясь загладить неловкость оттого, что мы видели ее в слезах, – я отнесу это племяннику.

И встала, намереваясь уйти. От слабости она едва держалась на ногах, поэтому вновь была вынуждена сесть. Улыбнувшись, она сказала, что у нее легкое головокружение, которое скоро пройдет, однако ее улыбка, исказившая бледные губы и обнажившая зубы, придавала лицу пугающее сходство с черепом.

– Мисс Мортон, – сказала я, – окажите нам честь: выпейте с нами чаю сегодня. Сквайр, ваш отец, однажды обедал с моим отцом, и мы гордимся этим по сей день.

Я налила ей чаю, и мисс Филлис выпила, но от угощения отшатнулась, словно от одного только вида ей снова делалось дурно. Уже собираясь уходить, она взглянула на еду печальными жадными глазами, словно не в состоянии с ней расстаться, и, тихо заплакав, сказала:

– Ах, Бриджит, мы голодаем! Мы просто умираем с голоду! Я могу вытерпеть, мне все равно, но он страдает – о, как он страдает! Позволь мне отнести ему еду на вечер!

Мы едва могли говорить, горло перехватило, а слезы ручьем хлынули по щекам. Мы собрали корзину и отнесли к самой двери мисс Филлис, не решаясь произнести ни слова, потому что понимали, чего ей стоило это признание. Прощаясь с ней у коттеджа, мы, как обычно, выказали ей глубочайшее почтение, но она бросилась нам на шею и расцеловала обеих. Следующие несколько дней мисс Филлис бродила вокруг нашего дома в сумерках, однако больше не заходила, не показывалась нам при свечах или свете камина, а уж тем более – днем. Мы носили ей еду, по возможности регулярно, и передавали ее молча, со всем уважением, на какое только были способны, чувствуя себя польщенными. Теперь, когда она поделилась с нами своим горем, у нас были такие планы! Мы надеялись, что она позволит нам и дальше служить ей, как пристало Сайдботэмам. Но однажды ночью она так и не пришла; мы стояли на холодном пронизывающем ветру, высматривая в темноте ее изможденную фигуру,