Дом на вересковой пустоши - Элизабет Гаскелл

но тщетно. Ближе к вечеру следующего дня молодой сквайр поднял засов и замер прямо посреди нашего дома. Потолок был низкий, а толстые балки, поддерживавшие перекрытие, делали его еще ниже, и он пригнулся, глядя на нас, и попытался что-то сказать, однако с губ его не слетело ни звука. Никогда еще я не видела такой мрачной скорби, никогда! Наконец он взял меня за руку и вывел из дома.

– Идемте со мной! – велел он, когда мы вышли на свежий воздух, словно придавший ему сил говорить внятно.

Мне не требовалось лишних слов. Мы вошли в коттедж мисс Филлис – вольность, которую я себе раньше не позволяла. Вся оставшаяся там скудная мебель, очевидно, представляла собой обломки былого великолепия Мортон-холла. Огня не было. В камине серел пепел. На старой кушетке, некогда золотисто-белой, а теперь крайне потрепанной и утратившей былое величие, лежала мисс Филлис, очень бледная, совершенно неподвижная, с закрытыми глазами.

– Взгляните! – прохрипел молодой сквайр. – Она мертва? Мне кажется, она спит, но вид у нее такой странный… как будто…

Он не смог вновь произнести это ужасное слово. Я наклонилась и не почувствовала тепла – казалось, ее окружала лишь холодная, зябкая атмосфера.

– Она умерла! – наконец подтвердила я. – О, мисс Филлис, мисс Филлис!

И я разревелась, как дура. Он же сел, не проронив ни слезинки, и отсутствующим взглядом посмотрел на пустой камин. Я больше не смела плакать, глядя на его окаменевшую от печали фигуру. Я не знала, что делать. Я не могла его покинуть, но у меня не было повода остаться. Я подошла к мисс Филлис и нежно поправила седые растрепанные локоны вокруг ее лица.

– Да! – проговорил он. – Ее нужно приготовить к погребению. Кто же сделает это лучше вас и вашей сестры, дочерей старого доброго Роберта Сайдботэма?

– О, хозяин, – сказала я, – вам не стоит здесь оставаться. Позвольте мне привести сестру, мы посидим здесь эту ночь, а вы окажите нам честь, переночевав в нашем бедном домишке.

Я ожидала отказа, однако после недолгого молчания он принял мое предложение. Я поспешила домой, рассказала все Этелинде, и мы в слезах развели огонь, поставили на стол еду и соорудили в углу постель. Я уже была готова идти, когда Этелинда открыла большой сундук, где мы храним свои сокровища, и достала прекрасную голландскую сорочку из маминого приданого. Поняв, что она задумала, я сходила наверх и принесла кусок редкого старого кружева, конечно, изрядно заштопанного, но все же настоящего брюссельского кружева, завещанного мне давным-давно моей крестной, миссис Доусон. Спрятав все это под накидками, мы заперли дверь и отправились сделать для бедной мисс Филлис все, что в наших силах. Сквайр сидел на том же месте; не уверена, понял ли он меня, когда я объяснила, как открыть дверь, и отдала ключ, хотя я старалась говорить как можно четче, несмотря на ком в горле. Наконец он поднялся и ушел. Мы с Этелиндой сложили бедные худые руки мисс Филлис как подобает и облачили тело в тонкую голландскую сорочку. Затем я свернула из кружева плотный чепчик, чтобы скрыть ее изможденное лицо. Когда все было готово, мы отступили, глядя на нее.

– Чтобы Мортон умер с голоду! – печально проговорила Этелинда. – Мы бы и подумать не смели, что такое возможно. Помнишь тот вечер? Мы с тобой были еще маленькими, а она, веселая юная леди, выглядывала на нас из-за веера?

Мы больше не плакали, нас охватили покой и благоговение. Чуть погодя я сказала:

– Интересно, дошел ли молодой сквайр до нашего дома? Он выглядел таким отстраненным. Сходить, что ли, посмотреть?

Я открыла дверь: тьма стояла кромешная, воздух застыл от холода.

– Пойду, – решила я и отправилась, по пути не встретив ни души – была почти полночь.

Я добралась до дома; окно у нас длинное и низкое, а ставни рассохлись от старости. Через щели в них можно легко увидеть, что происходит внутри. Сквайр был там, сидел у огня без единой слезинки, но, казалось, видел в тлеющих угольях свою былую жизнь. Приготовленная нами еда оставалась нетронутой. Раз или два за то время, пока я смотрела (я простояла там больше часа), он оборачивался к столу с намерением поесть и отшатывался. Наконец, он вцепился в пищу, начал рвать ее зубами, смеялся и радовался, как голодный зверь. Я не могла удержать слез. Он заглатывал огромные куски, а когда наелся до отвала, казалось, к нему вернулись силы для страданий. Он бросился на кровать, и мне никогда еще не доводилось слышать о столь бурном отчаянии, не говоря уж о том, чтобы наблюдать воочию. Я не могла вынести этого зрелища. Мертвая мисс Филлис лежала спокойно и неподвижно. Ее мучения закончились. Я вернусь и буду сидеть у тела вместе с Этелиндой.

Когда к дому подкрался бледно-серый рассвет и нас уже трясло после ночного бдения, вернулся сквайр. Мы обе ужасно его боялись, хоть и не знали почему. Он выглядел довольно спокойным – горькие складки на лице залегли уже давно, никаких новых следов горя. Минуту-другую он стоял и смотрел на тетю, затем поднялся на чердак над той комнатой, где мы сидели, вернулся оттуда с небольшим бумажным свертком и велел нам еще ненадолго остаться с ней. Мы по очереди сходили домой поесть. Стоял лютый мороз; все, кто мог, сидели по домам, а те, кому пришлось выйти на улицу, не останавливались для беседы. Ближе к полудню воздух потемнел, началась сильная метель. Мы боялись разлучаться, хотя в коттедже мисс Филлис не было ни дров, ни горючего. Так что мы сидели и дрожали до самого утра. Сквайр так и не пришел ни в ту ночь, ни на следующий день.

– Что нам делать? – спросила Этелинда, совершенно измученная. – Я умру, если останусь здесь еще на одну ночь. Надо все рассказать соседям и позвать кого-нибудь на помощь.

– Надо, – с тихой скорбью согласилась я и отправилась с новостями в ближайший дом, постаравшись, будьте уверены, не упоминать о голоде и холоде, от которых, надо полагать, мисс Филлис страдала молча. Хватит и того, что соседи вошли в коттедж и высказались по поводу жалкой обстановки: никто не знал плачевного положения семейства так, как мы с Этелиндой, а ведь даже мы были потрясены скудостью этого места. Я слышала, как кое-кто из самых сварливых заметил: мол, не зря мы две ночи скрывали покойницу – судя по кружеву на ее чепце, там, видать, было чем поживиться. Этелинда хотела возмутиться, но я уговорила ее промолчать